Перейти на полную версию форума

Наталия Будур. Повседневная жизнь викингов IX–XI века.

Автор Сообщение
Лада Не на форуме
Выпускница Школы
******

Сообщений: 2,793
Зарегистрирован: Mar 2012
Рейтинг: 1058
Сообщение: #1
Наталия Будур. Повседневная жизнь викингов IX–XI века.
От автора

В последние годы практически во всех странах Европы и в США необыкновенно вырос интерес к эпохе викингов, материальной и духовной культуре древних скандинавов. Создаются исторические общества, занимающиеся реконструкцией жизни той далекой поры, издаются целые серии, посвященные этим славным героям древности, известным искателям приключений. Не стала исключением и наша страна.
У человека XXI века есть целый ряд стереотипов как о самих викингах, так и о их повседневной жизни. Многие из этих стереотипов легко развенчать. Но откуда же берутся сведения о тех давних временах и на какие источники опираются историки в своих изысканиях?
К сожалению, до нас дошло не так много свидетельств, на основании которых исследователи и пытаются реконструировать повседневную жизнь эпохи викингов.
Все наши знания о тех далеких временах основаны на следующих письменных источниках.
1. «Старшая Эдда» — сборник мифологических и героических песен, сохранившийся в единственном списке — «Королевском кодексе», найденном в Исландии в 1643 году.
2. «Младшая Эдда» — своеобразные правила поэзии и пересказ древнескандинавской мифологии, принадлежащие скальду Снорри Стурлусону (1178–1241).
3. Саги — как королевские, так и родовые. Саги — это рассказы о том, что происходило в Исландии и других северных странах в период с X по XIII век.
4. Скальдическая поэзия — это поэзия древних скандинавов, основная особенность которой заключается в том, что она подразумевает личное авторство поэта-скальда. При этом авторство в скальдических стихах осознавалось только в отношении формы, но не содержания. Содержание всегда истинно, зато форма — крайне запутана.
5. Рунические надписи — сохранившиеся надписи на камнях, надгробиях, бытовых предметах.
6. Рунические поэмы — поэмы Средних веков, описывающие свойства отдельных рунических знаков.
Поскольку большая часть этих литературных памятников широкому кругу читателей известна не очень хорошо, то мы считаем оправданным приводить в нашей книге большие цитаты из древнескандинавской литературы, ибо без них невозможно понимание жизни древних людей Севера.
При оценке вышеуказанных источников исследователи часто сталкиваются с определенными трудностями, ибо вряд ли современному человеку возможно до конца понять скандинавов эпохи раннего Средневековья, так как он не в состоянии отказаться от свойственных ему представлений, а тем самым и от известной модернизации прошлого.
Модернизация прошлого вообще очень опасна, ибо в результате ее прошлое-то от нас и ускользает. Мы часто не в состоянии понять значение древних памятников культуры, литературы, искусства.
Современные люди грешат известной самоуверенностью и снисходительно смотрят на достижения Античности и Средних веков. Имеем ли мы на это право?
Как, например, можно объяснить тот факт, что чем древнее астрономические данные, тем они точнее?
Например, Млечный Путь, по Фалесу и Анаксимену, состоит из звезд, каждая из которых является миром, содержащим солнце и планеты, и эти миры размещены в огромном космосе. Лукреций пишет о единообразии падения тел в пустоте и создает концепцию бесконечного пространства, наполненного бесконечным числом миров.
Мы считаем, что закон земного притяжения открыл Ньютон, а тем не менее Пифагор учил закону притяжения, обратному квадрату расстояния.
И не только в астрономии древние были ничуть не глупее современного человека. Так, водолазный колокол упоминается еще в средневековом «Романе об Александре Македонском».
А в другой средневековой рукописи — немецкой поэме «Соломон и Мальроф» — есть рисунок самой настоящей подводной лодки из меди.
Вспомним знаменитые работы Леонардо да Винчи.
В 1729 году была опубликована книга «Гифантия» Ги де ла Роша, в которой описаны принципы не только черно-белой фотографии, но и цветной.
Вместо пенициллина все в те же Средние века употреблялись повязки с сыром «рокфор», а многие мази прекрасно лечили от ожогов и быстро восстанавливали поврежденные участки кожи.
Как это ни невероятно, но галлы владели особым секретом производства ткани, известной под названием «пилема», — льняной или шерстяной ткани, обработанной некими кислотами, которые противостояли железному клинку и действию огня.
А знаменитая дамасская сталь, рецепты которой привезли в Европу из крестовых походов рыцари?
До сих пор мы не можем разгадать тайны пирамид.
Как, например, объяснить тот факт, что высота пирамиды Хеопса — это расстояние от Земли до Солнца, поделенное на один миллиард? Или то, что при строительстве пирамид учитывались точный расчет продолжительности солнечного года, радиуса и веса Земли, астрономический закон прецессии равноденствий, величина градуса долготы, действительное направление на север?
Вес пирамиды — 6 миллионов 500 тысяч тонн. Блоки до 12 тонн весом каждый пригнаны друг к другу с точностью до полмиллиметра. Каким образом египтяне, владевшие только техникой деревянных клиньев, вбиваемых в трещины скалы, и имевшие в своем распоряжении только каменные молотки и медные пилы, могли поднять такие камни? И как эти блоки были вообще доставлены к месту строительства? И почему внутри пирамиды археологи не обнаружили нигде ни малейшего следа от копоти факелов, которыми должны были бы пользоваться строители — ведь не могли же они строить в полной темноте?
Таких загадок великое множество.
Большая их часть не разгадана до сих пор.
Судя по всему, не поняты и секреты рун, и секреты построения военных крепостей викингов, и их невероятные успехи в мореплавании, которые тоже являются великой тайной.
Вряд ли можно предположить, что древние скандинавы верили в кривые значки только потому, что они им нравились. Мы убеждены в том, что если бы руны — тайные и могучие знаки — не являли верившим в них своей силы, то никто бы в них и не верил.
Вполне возможно, что именно своей верой и внутренней энергией верующие и «заряжали» руны, которые в ответ творили чудеса, но это уже наше чисто субъективное предположение.
С точки зрения современного человека было бы глупо утверждать, что в древних цивилизациях не было научных знаний или они стояли на уровень ниже нашей цивилизации.
Умершие цивилизации, в чьем существовании многие — в том числе и серьезные ученые — сейчас не сомневаются, обладали поразительными знаниями.
Корни мировоззрения древних этносов лежат в их мифах. С ними тесно связана вся жизнь этих народов. И лишь зная мифы викингов, можно говорить о их мире — как духовном, так и вполне реальном. Именно поэтому в приложениях мы даем краткий пересказ основных северных мифов.
Однако наш современник может постараться понять, чем отличаются его представления от представлений человека другой эпохи, и не оспаривать эти различия, а просто принять их.
И тогда удивительный мир викингов, их обычаев и нравов, поэзии и эддических сказаний покажется вам безграничным.
Книга, которую вы держите в руках, — попытка приоткрыть дверь в мир викингов, попытка представить себе жизнь, которую вели люди на Севере больше десяти веков назад.
Счастливого плавания на викингских драккарах!

Глава первая
ПОХОДЫ ВИКИНГОВ И ИХ ПУТЕШЕСТВИЯ ПО МИРУ


Походы викингов — это, по сути дела, скандинавская экспансия в другие страны, которая была прямым продолжением изменений, происходивших в северном обществе.
Однако, в отличие от других народов и племен, норманны никогда не переселялись компактной массой, целым народом: в дружине каждого вождя или конунга находились люди из всех стран Севера — и шведы, и датчане, и норвежцы.
В научной литературе часто пишут, что викинги в направлениях своей «деятельности» «специализировались» по национальностям: норвежцы заселяли острова Северного океана и нападали на Шотландию и Ирландию, тогда как датчане предпринимали набеги на Британию и Францию, а шведы двинулись «восточным путем», который через территорию славянских государств привел их к границам Византийской империи. Однако это не совсем верно. Между варягами, или восточными норманнами, находились, например, и датчане, а между западными норманнами — шведы. Последних, то есть шведов, было много и между первыми норвежскими обитателями Исландии, и особенно между датчанами, нападавшими на Британию.
Невозможно различить народности, из которых состояли норманнские дружины. Викингов можно лишь «обозначить» географическим названием «норманны» — люди Севера.
Как же они понимали друг друга, говоря на разных языках?
Дело в том, что до сегодняшнего дня датчане, шведы и норвежцы легко понимают друг друга. Исландский и фарерский языки очень отличаются от континентальных скандинавских языков. Это легко объясняется тем, что эти два языка остановились («заморозились», как говорят лингвисты) на более ранней стадии своего развития.
Исландцы не видят разницы между языком саг и современным языком и являются, наверное, единственным народом в мире, который легко читает литературные произведения раннего Средневековья на языке оригинала.[1]
В эпоху же викингов существовал один общий язык — древнесеверный. Вплоть до позднего Средневековья скандинавские языки, в которых уже начали возникать свои особенности, продолжали называть в Европе «языком данов».
Именно поэтому нет ничего удивительного в том, что норвеги, свей, даны и исландцы прекрасно понимали друг друга в своих многочисленных поездках и викингских походах.
Что же побудило северян внезапно сняться с места и начать «носиться» по миру? Причин тут много.
Прежде всего, на Севере Европы было мало пригодных к обработке земель. Всякое расширение старого хозяйства и основание нового были связаны здесь с тяжелым трудом выкорчевывания, выжигания, осушения и очистки земель от камней. На бедной земле могло прокормиться мало народа.
Вторым мотивом был торговый расчет. Неправильно считать викингов лишь грубыми и жестокими захватчиками, которые прежде всего стремились уничтожить и ограбить захватываемые ими территории. В VIII–IX веках торговые связи Скандинавии с континентальной Европой и Востоком приобрели большое значение и были достаточно цивилизованными. Викинги, наряду со славянскими и греческими купцами, поддерживали торговые отношения между Европой и Востоком, они были своего рода миссионерами и посредниками, развивавшими торговлю между разными странами. Именно поиски новых путей на Восток и привели варягов, выходцев прежде всего из Швеции, на Русь, а затем к хазарам, далее на Каспий и в Багдадский халифат и, наконец, в Иран.
Третьей «движущей силой» викингов было стремление добыть себе власть в морских походах. Во власти и «добром имени», в признании собственных достоинств и обретении воинской славы были заинтересованы прежде всего представители знатных родов. К середине I тысячелетия в Скандинавии уже сложились племенные союзы под предводительством выборных вождей — конунгов, — которые сражались между собой за власть и территории. Естественно, что эти местные князья хотели упрочить свое положение, сделать свои «должности» не выборными, а передающимися по наследству. А для этого им были нужны деньги и уважение (слава). И то и другое они могли завоевать в военных походах.
Само понятие «походы викингов» ученые трактуют по-разному, а именно:
— нападение на другие страны как разрозненных дружин, так и объединенных военных формирований с целью грабежа и занятия территорий для последующего их заселения (пиратство);
— походы больших дружин под предводительством знатных военачальников — хевдингов или даже скандинавских королей-конунгов — с целью установления власти над захваченными территориями с последующим сбором дани;
— мирная колонизация земель, и самым ярким примером тут, вне всякого сомнения, является заселение Исландии;
— морская торговля и основание торговых поселений в других странах;
— наемничество — служба в дружинах заморских королей, например в императорской гвардии Византии.
Очень часто «типы» походов викингов плавно переходили один в другой — например, пиратство и морская торговля. Один и тот же человек в разное время и при разных обстоятельствах выступал в разных ипостасях. Он мог быть одновременно храбрым пиратом и очень хитрым и умелым купцом.
Не стоит думать, что все до одного северяне отправлялись в морские походы. Большая часть населения Скандинавии той эпохи вела мирный и «обывательский» образ жизни. Простой скандинав, обычный человек эпохи викингов, мирно существовал в своей усадьбе, и бурные события его совершенно не касались. Он спокойно трудился, чтобы добыть пропитание себе и своей семье, и даже не думал о походах и завоеваниях. И любые рассказы о набегах, сражениях, захватах и поражениях слушались в крестьянских усадьбах в те далекие времена так же, как сейчас дети слушают увлекательные и не имеющие никакого отношения к настоящей жизни сказки. Но даже у простых людей жажда новых знаний была столь сильна, а желание развлечься столь непреодолимо, что возвратившиеся из походов викинги становились желанными гостями в любой усадьбе на долгие зимние месяцы.
«Отправляющиеся в походы норманны» — так еще называют викингов — всегда были хорошо организованы. Во главе их экспедиций, как правило, стояли знатные люди, а вот рядовым дружинником мог стать любой свободный человек. Торговлей занимались как знатные вожди — хевдинги и конунги, так и простолюдины. В походы их влекли жажда наживы, желание посмотреть мир, если уж представилась такая возможность, а часто и авантюрный характер. Искатели приключений были и есть во все времена.
Успеху походов викингов способствовали не только «общий» язык, но и превосходное мореходное искусство — впоследствии превзойденное лишь ганзейцами,[2] да и то лишь отчасти, — и внезапность нападений.
Не менее важное значение для успеха викингов имела и феодальная раздробленность на западе, и племенная разобщенность на востоке Европы, которая была практически открыта для захватчиков. Северянам хватило ума, хитрости, знаний и сноровки воспользоваться незащищенностью богатых соседей.
Некоторые историки считают, что в эпоху викингов в Скандинавии сложилось особое «варварское общество», развитие которого происходило вне известных классовых формаций. Существует и иное мнение: на Севере сложилось общество переходного периода от родового строя к феодальному, для обозначения которого применимо выражение «военная демократия».
Что же значит само слово «викинг» (древнеисландское vikingf)?
Ученые сих пор не дали однозначного ответа на этот вопрос.
Современники называли викингов пиратами. Надо сказать, что в этом нет ничего удивительного: если человека грабят, захватывают в плен и продают в рабство, то вряд ли он будет испытывать по отношению к завоевателю добрые чувства. Поэтому «пират» — одно из самых мягких определений, которым обиженный мог наградить своего обидчика. Викинги были прирожденными воинами и неутомимыми искателями приключений. Они сеяли смерть везде, где появлялись. Они грабили, захватывали в плен людей и проливали реки крови. Исключения из правил тоже встречались. Так, исландец Альвир Детолюб получил свое прозвище за то, что, как говорится в одной из саг, «запретил своим людям подбрасывать детей в воздух и ловить их на копья, как было принято у викингов». «Началась ужасная резня, — свидетельствует хронист, описывая нападение викингов на Англию. — Точно волки набросились на стадо, к которому они подкрались, не замеченные пастухами. Как нападают эти хищники на овец и баранов и рвут их в клочья, так и эти варвары неистово устремились на толпу бедных христиан».
На основании письменных (рунические надписи) и устных (саги) источников можно предположить, что в саму эпоху викингов слово «викинг» было скорее ругательным и, в любом случае, имело негативную окраску, ибо означало кровожадного и охочего до золота и серебра пирата, что, в общем, как мы уже говорили выше, и не удивительно.
Некоторые исследователи считали, что это слово произошло от области Норвегии Вик, другие — от слова «vik» — «бухта», третьи — от глагола «vikja» — «поворачиваться, отклоняться, уходить в поход». Последняя теория в настоящее время считается наиболее убедительной. По этой гипотезе, викингом называется тот, кто отправился в морской поход, покинул родину.
За пределами Скандинавии викингов называли «язычниками», «норманнами», «людьми с Севера», «данами», «аскеманнами». На Руси викингов именовали «варягами».
Началом эпохи викингов историки называют 793 год — год нападения викингов на остров Линдисфарне в северо-восточной Англии и разграбления первого английского монастыря — Святого Кутберта.
Что касается завершения эпохи викингов, то годом ее окончания принято считать 1042-й, год смерти последнего скандинавского короля в Англии, короля Хардакнута.
Северяне появляются одновременно в Ирландии и Англии, во всех частях Западной Европы, в Исландии, Гренландии и Америке, на берегах Ледовитого океана, где они открыли, как гласит легенда, близ Белого моря далекую Бьярмию, в Восточной Европе, в Византии и даже в мусульманских государствах, прилегавших к Каспийскому морю.
Ни одной приморской стране не было от викингов пощады. Ирландия и Шотландия претерпели от них столько же, сколько и Англия и Франция. «Послал всемогущий Бог толпы свирепых язычников — данов, норвегов, готов и свеев; они опустошают грешную землю Англии от одного берега до другого, убивают народ и скот и не щадят ни женщин, ни детей», — записано об этом времени в одной из англосаксонских хроник. Летописцу вторит арабский купец Ибн Мискавейх: викинги — «крепкие, сильные воины. Они никогда не отступают, а убивают сами. Или убивают их. Захватывая город, они жестоко грабят его, а если жители отказываются подчиниться, то из ножен выхватываются мечи, со свистом рассекающие воздух и убивающие непокорных».
Если верить известиям хронистов, то в Ирландии норманны появились в 747 году. «Море выплеснуло на берега Ирландии потоки пришельцев, захлестнувшие деревни, монастыри, крепости и города», — читаем в ирландской хронике.
Но лишь в следующем веке они попытались перейти от роли береговых разбойников к роли завоевателей. Их главные усилия были направлены на восточное побережье острова, где Дублин издавна являлся средоточием их поселений, затем на южную береговую полосу. Во второй половине века мы находим норвежские королевства в Уотерфорде и Лимерике.
Положение этих королевств всегда было непрочно. Несмотря на то, что, по известиям ирландских летописцев, кельтские вожди не раз воевали в рядах норманнов, население островов, которое к этому времени уже все перешло в христианство, было, благодаря своей вере, более сплочено, чем завоеватели. На севере, в «тылу» ирландских норманнов, жили шотландские пикты, не раз наносившие им тяжелые поражения, а к западу — датчане Англии, или англосаксы, с которыми они боролись в союзе с кельтским населением западного побережья Англии.
Проследить перипетии этой борьбы невозможно.
В течение 50 лет Дублин и Уотерфорд раз двадцать переходят из одних рук в другие. Завоеватели одерживали верх в те минуты, когда на время прекращались вторжения в Англию или Францию и незанятые норманны отправлялись в Ирландию искать приключений, которых нельзя было найти в другом месте. Мы нередко встречаем в ирландских хрониках имя какого-нибудь норманнского вождя, который за несколько лет перед тем упоминается в англосаксонских или франкских хрониках.
Однако мало-помалу норманны Англии и Франции стали «оседлыми» и перестали доставлять подкрепления ирландским «коллегам». С другой стороны, открытие Исландии дало новое направление норвежской эмиграции. Норвежские королевства Ирландии пришли в упадок, а их население начало «кельтизироваться». Из хроник мы видим, как короли таких колоний были обращаемы в христианство ирландскими монахами и женились на дочерях вождей кланов. С течением времени здесь осталась лишь тонкая полоска скандинавских поселений вдоль восточного побережья, уцелевшая до тех пор, пока на острове не появились нормандцы.
На Англию викинги регулярно нападали в 835–865 годах. Иногда к берегу одновременно приставали до 350 датских драккаров — боевых кораблей норманнов. Разорению подвергались Корнуолл, Эксетер, Винчестер, Кентербери и, наконец, Лондон. До 851 года викинги не остаются на зимовку в Англии, а поздней осенью возвращаются домой, увозя добычу. Некоторое время не решаются они проникнуть вглубь страны и не уходят от берега дальше, чем на 15 километров.
В Англии, как впоследствии и в других странах, викинги старались запугать местное население, огнем и мечом зверски подавляя малейшее сопротивление. Широко применяли они изуверские ритуальные казни — например, в 867 году король Нортумбрии Элла принял смерть от «кровавого орла» — ему живому разрезали спину, загнули наружу через образовавшуюся рану несколько ребер и вынули легкие. В поздних источниках подобное изуверство называется ритуалом во славу веховного бога Одина.
Немногие западные правители могли оказать достойное сопротивление «неистовым норманнам» — историки называют лишь трех королей, которые были способны организовать оборону своих государств. В Галлии это были императоры Карл Великий,[3] который сформировал флотилию для защиты своих берегов, и Карл Лысый,[4] который хотел преградить или перегородить реки укрепленными мостами, а в Англии — Альфред Великий (около 849–890). Во всех остальных случаях после нескольких жестоких набегов викингов-язычников христианские правители не оказывали грабителям никакого сопротивления и избавлялись от них испытанным во все времена способом — откупались.
Группы островов, лежащие к северу от Великобритании, издавна были известны шотландским и ирландским кельтам, но, по-видимому, мало населены. Когда в VIII веке туда пришли норманны, все население этих островов состояло из ирландских монахов. Точно так же обстояло дело в Исландии. Ирландец Дикуилий рассказывает в своей хронике, что монахи прибыли на эти острова незадолго до нашествия скандинавов и покинули их тотчас после того, как начались вторжения.
Таким образом, заселение этих архипелагов и Исландии новыми пришельцами не встретило никаких препятствий. В 861 году норвежец Надцод открыл Исландию, а в 878 году началась ее колонизация, продолжавшаяся около 50 лет. Большинство колонистов являлись норвежцами, покинувшими свою родину, чтобы не подчиняться владычеству могущественных королей.
Итак, Исландия сделалась второй Норвегией. По образцу последней она представляла собой, как пишут историки, федерацию изолированных усадеб и хуторов, расположенных в глубине фьордов и долин острова. Старые нравы, традиции и саги сохранились здесь практически в первозданном виде, и преимущественно по ним мы можем судить о состоянии Скандинавии до принятия христианства.[5]
Северо-западная оконечность Исландии и восточный берег Гренландии расположены очень близко друг от друга. Достаточно было какому-нибудь норвежскому судну, шедшему в Исландию, быть несколько отнесенным бурей или течением, чтобы его экипаж мог заметить над горизонтом снежные вершины Гренландии.
Уже в 870 году некто Гунбьерн[6] увидел острова, лежащие у Гренландского берега. Веком позже, в 980 году, Аре Марсон был прибит бурей к стране, которую он назвал Великой Ирландией, или Страной белых людей. Эти белые люди говорили по-кельтски. Наконец, исландец Эйрик Рыжий, идя вдоль западного берега острова, достиг новой земли, заселенной карликами — скрелингами, — вероятно, эскимосами, и назвал ее Гренландией — Зеленой землей.
Название мало соответствовало облику страны, покрытой льдами, и ученые полагают, что название «Зеленая земля» было своеобразным рекламным ходом с целью привлечения новых поселенцев. Как бы то ни было, западное побережье Гренландии сделалось исландской колонией и пробыло таковой до XIV века. В XV веке, как предполагают, колония была истреблена черной смертью — чумой.
История норманнских поселений в Америке еще более загадочна, чем история гренландских колоний.
Исландец Бьерн Хериульфсон, плывя из Исландии в Гренландию и будучи отброшенным северным ветром к югу, заметил слева по борту незнакомые берега. Его открытие сильно взволновало гренландцев и исландцев, и один из сыновей Эйрика Рыжего, Лейв, решил отправиться в ту страну.
Выйдя из Гренландии и плывя на юго-восток, он вскоре достиг этих берегов. Они были голы и скалисты, почему Лейв, впоследствии прозванный Счастливым, и назвал эту землю Страной утесов, или Каменистой страной; это был, по всей вероятности, Лабрадор. Далее, на юге путешественники увидели другую страну, плоскую и лесистую, которую они назвали Лесной страной — Маркланд, а еще южнее — новую землю, в которой и решили перезимовать.
Они построили себе здесь крепкий дом, но зима оказалась менее суровой, чем они ожидали. Климат был настолько мягок, что рос виноград, поэтому они дали этой стране название Винланд — Виноградная страна. Долгое время думали, что эта Страна вина соответствует побережью Массачусетса, где некоторые развалины атрибутировались как постройки норманнов. Теперь же установлено, что Винланд лежал не южнее Новой Шотландии.
Около 1002 года один гренландец по имени Тор-финн Карлсефни задумал основать колонию в Винлан-де. Он отправился туда с 60 мужчинами и несколькими женщинами, нашел берег, открытый Лейвом Счастливым, и вскоре встретил здесь новых скрелингов, сходных с гренландскими. Некоторое время пришельцы жили в мире с ними, но затем вспыхнула война, и гренландцы вынуждены были оставить Винланд, проведя там почти два года.
Так что основные успехи викингов заключались все-таки не в открытии новых земель, а в молниеносном завоевании Европы.
Впервые на берега континентальной Европы викинги «явились» еще при жизни великого императора Карла Великого. «Предвижу, сколько зла наделают эти люди моими преемникам и их подданным…» Эти слова Карла Великого, сказанные им во время одного из появлений викингов у берегов Южной Франции, оказались пророческими.
Первым в 810 году во Фрисландию прибыл со своим флотом в 200 судов датский конунг Готфрид, который ограбил все прибрежные острова, сжег город Гронин-ген, разбил войско фризов и обложил их данью.
При наследниках Карла Великого «короли морей» вторгаются в бывшие его владения.
В 840 году после 26-летнего тревожного царствования умер сын Карла Великого, король Людовик Благочестивый (778–840). Он был воистину благочестив и получил свое прозвище за приверженность к монашескому аскетизму и Церкви, но, как часто бывает с такими людьми, слаб характером и слишком добр. Он не мог правильно распорядиться своим государством, своей империей, унаследованной от отца. Его сыновья начали борьбу за власть еще при жизни отца, не стесняясь угрожать даже ему самому, а уж после смерти короля Людовика стали открыто враждовать между собой.
25 июня 841 года братья сошлись в битве при Фонтене в Бургундии. В том кровопролитном бою пали лучшие воины Франции. Страну стало некому защитить от набегов викингов. И их корабли вошли в Сену и Луару. Руан был разорен, знаменитые монастыри разграблены, монахи перебиты, а ценности и святыни расхищены, большая часть населения взята в плен и продана в рабство.
Набеги викингов на земли Франции повторялись почти ежегодно, и воинам с Севера удалось даже разграбить Париж.
Сохранились французские хроники, которые рассказывают, что около 850 года несколько кораблей викингов под предводительством Гастинга появились у стен Нанта. Все попытки населения защититься или спрятаться в церкви Святого Петра оказались бесполезны, и город был предан огню и мечу. После одержанной победы викинги разбили лагерь неподалеку от города и надолго остались там, совершая регулярные набеги на города и монастыри по всей Франции.
Затем они уплыли в Испанию, но, потерпев там неудачу, вернулись обратно и разграбили Париж Король Карл Лысый был вынужден бежать в монастырь Сен-Дени. Франции грозила гибель, и лишь непривычный климат и, как пишет хронист, «употребление в пищу незрелых плодов», которые привели к серьезным болезням и диарее, вынудили викингов отправить к королю послов с требованием выплатить дань, после чего они обещали вернуться к себе на Север. Французы заплатили громадную сумму серебром, и норманны убрались восвояси…
Но через короткое время викинги, отвезя добычу домой, вернулись. С ними явились новые дружины северян. Корабли норманнов входили в реки Эмс, Рейн, Маас, Шельду, Сену и Луару. Они контролировали все водные пути от Эльбы до Пиренеев. Речные устья северяне, искусные в военном деле, перегораживали каменными стенами с небольшими проходами в них для своих судов.
Особенный ущерб был причинен Фрисландии. Викинги захватили город Дорестад, в котором находился королевский монетный двор, ограбили город Нимвеген и обложили население соседних областей данью. Вся страна между реками Рейном и Ваалом подвергалась их нападениям.
Тогда король Карл Лысый, сын Людовика Благочестивого, которому при разделе досталась большая часть современной Франции, обратился за помощью к своему старшему брату Лотарю, который наследовал отцу в достоинстве римского императора и получил владения от Альп до берегов Немецкого моря.[7] Лотарь обещал помощь в борьбе с северянами, но Карл был так напуган, что еще до выступления брата даровал викингам землю, впоследствии получившую название Нормандия.
Несмотря на объединенные усилия Карла и Лотаря, северные пираты находились на Сене до 853 года. Только летом этого года они покидают эту реку, прихватив с собой награбленное добро и великое множество рабов, и направляются в Луару. Там викинги захватывают город Нант, укрепляются в нем и уже оттуда предпринимают грабительские вылазки. Они предают огню и мечу города Анже и Леманс и подходят к Туру, который им, однако, захватить не удается. Но северяне не теряются — и грабят очередной монастырь. Непокорный же Тур они все-таки берут приступом спустя шесть месяцев.
Много городов, монастырей и селений грабят и громят викинги на протяжении 853—855 годов, несмотря на сопротивление Карла Лысого, которому иногда даже удается одержать над отдельными дружинами северян победу.
В 856 году, чтобы хоть как-то остановить захватчиков, король решает собрать с подданных выкуп. Епископы, аббаты, графы, бароны, вельможи и сам король собирают колоссальную сумму и выплачивают викингам дань. После этого норманны отплывают из Франции в Средиземное море.
«Освоение» средиземноморских стран викинги начали еще в 827 году, когда впервые явились в Испанию. Они пристали к берегу в Галисии, показались при городе Вигоне и разграбили прибрежные селения. Но викинги получили достойный отпор: король Леонский[8] Рамиро разбил пришельцев и сжег 70 их боевых кораблей.
В 844 году викинги нападают на поселения на астурийском берегу, но вновь терпят неудачу. После неудачной тринадцатидневной осады Лиссабона они вынуждены вернуться на свои суда и отплыть в Андалусию, но по дороге продолжают грабить окрестные селения. Они входят в реку Гвадалквивир и осаждают богатый город Севилью.
Арабский флот в те времена был очень силен, и правители арабов были в состоянии защитить свои берега от нападений с Севера. Поэтому неверных в Севилье терпят недолго — большую часть викингов повесили на пальмах, а 200 отрубленных голов норвежцев арабский эмир отправил в качестве доказательства уничтожения маджус[9] союзникам в Северную Африку.

В 857 году норманны вновь появляются у берегов Галисии, которую успешно грабят. Но под натиском арабских войск викинги вынуждены вернуться на суда и продолжить свой путь далее. Грабя селения на берегах Испании и Португалии, северяне через Гибралтарский пролив вторгаются в Африку, грабят там несколько городов и плывут далее к Балеарским островам. Они грабят также острова Майорку и Менорку.
Оттуда предводитель викингов Гастинг предложил дружине двинуться на Рим. Предложение пришлось викингам по нраву, и они отправились в Италию, но по ошибке приняли за Рим укрепленный город Лунке, именуемый также Луна.
Жители этого города быстро вооружились, и Гастинг, поняв, что крепость взять силой не удастся, решил прибегнуть к хитрости. Он отправил в город посла, который сообщил епископу и графу, владельцу замка, что датский хевдинг после долгих скитаний по морю болен и просит лишь одного — позволения купить еду и пиво в городе, а самого его окрестить.
Доверчивый епископ решил совершить обряд крещения, а горожане согласились торговать с викингами. Гастинга на щите принесли в городскую церковь, а после крещения отнесли обратно на корабль. Там он приказал воинам сообщить на следующий день о своей безвременной кончине и попросить у епископа разрешения похоронить его в церкви.
Викинги в точности выполнили приказание предводителя, и епископ, поверивший лживым клятвам и ослепленный богатыми дарами, которые якобы оставил церкви умерший Гастинг, разрешил предать останки викинга святой земле монастыря. Гастинга в полном боевом вооружении положили на носилки и понесли в город в сопровождении всей дружины. В воротах их встретили граф и епископ с монахами, и они все вместе направились к центру города в церковь. Там епископ стал отпевать Гастинга, а потом повелел положить в уже вырытую для него могилу.
Тут норманны с криками протеста бросились со всех сторон к епископу, а сам Гастинг соскочил с носилок и собственноручно зарубил и графа, и несчастного доверчивого епископа. Через несколько часов город оказался в руках норманнов. Однако, когда Гастинг узнал, что это не Рим, он пришел в ярость и приказал нагрузить корабли награбленным добром, чтобы отправиться дальше — к берегам вожделенной Италии.
Но по пути викингам пришлось выдержать ужасную бурю, шквалистый ветер поломал все мачты и весла, изорвал паруса, и чтобы спасти себя и корабли, норманнам пришлось выбросить за борт и добычу, и красавиц-рабынь.
В 859 году одна из дружин Гастинга снова явилась в Испанию, ограбила несколько городов, доплыла до берегов Африки, где вновь бесчинствовала, а затем остановилась на зимовку на испанских берегах.
Ужас объял Францию, когда пришла весть о возращении дружин Гастинга из Испании. Король созвал на совет своих баронов и рыцарей. В результате к Гастингу были посланы епископы и аббаты для переговоров.
Французы считали чудом, что их депутации удалось уговорить грозного и воинственного Гастинга принять христианство. Викинг, заставлявший трепетать страну, явился на аудиенцию к королю, выторговал на ней себе большую сумму денег и получил во владение французское графство Шартр, в котором и стал жить.
С тех пор европейские монархи старались всеми силами заполучить себе в вассалы страшных викингов.
Одновременно с разбойничьими походами и часто по тем же путям, как мы уже говорили выше, шла активная торговля. Скандинавы продавали в Западной Европе меха, в Восточной — оружие, но повсюду главным «товаром» было их воинское искусство. Они становились наемниками правителей Востока и Запада. Как в Англии они поступали на службу к Этельреду или Кнуту, так и в Азии, на Руси и Византии они составляли гвардию государей.
На свое жалованье норманны покупали ткани и украшения в Европе. В могилах IX—X веков археологами найдено множество статуэток и украшений из драгоценных металлов, многие из этих драгоценностей созданы в восточном стиле. В сагах часто упоминаются драгоценные материи Южной Франции. Скандинавские вожди издавна наряжались с такой роскошью, которая мало соответствует представлению западных летописцев о грубости северян.
Многие скандинавы привозили домой деньги, заработанные ими «за границей». В Скандинавии, в частности в Швеции, нашли огромное количество англосаксонских и византийских монет. Но вместе с этими деньгами найдены и другие, которые могли попасть на Север лишь в результате мирного обмена. Таковы венгерские, богемские, итальянские монеты, деньги из Хорасана, деньги багдадских Аббасидов.
Все эти иностранные монеты относятся к двум различным эпохам: одни, менее ценные, — ко времени до VI века, остальные — к IX и X векам. Монеты, чеканенные в промежутке между этими двумя эпохами, встречаются крайне редко. Отсюда можно сделать вывод, что южные пути, с VII века закрытые для скандинавов из-за вторжений различных племен, снова открылись для них в IX веке.
11-01-2014 10:28 PM
Найти все сообщения Цитировать это сообщение
Лада Не на форуме
Выпускница Школы
******

Сообщений: 2,793
Зарегистрирован: Mar 2012
Рейтинг: 1058
Сообщение: #2
RE: Наталия Будур. Повседневная жизнь викингов IX–XI века.
Товары, которые шведы и другие скандинавские купцы предлагали на чужбине, можно разделить на восемь групп:
— пушнина, шкуры и кожи;
— продукты сельского хозяйства и лесного промысла, прежде всего мед и воск;
— морские продукты, в том числе рыба и моржовая кость;
— сырье и орудия труда;
— предметы домашнего обихода и утварь;
— рабы;
— украшения, предметы гигиены и ухода за телом, в том числе костяные и деревянные гребни, пинцеты, палочки из серебра для «чистки» ушей (так называемые копоушки), притирания, масла и мази, а также краска для глаз;
— оружие.
Саги наполнены рассказами о людях, прозванных хольмгардцами и бьярмашндцами, по их путешествиям в Хольмгард и Бьярмаланд[10] (Бьярмию). Другие, по словам саг, ездили по торговым делам то в Англию, то в Дублин в Ирландии, куда торговые поездки были обыкновении, то в Рудоборг в Валланде (Руан во Франции); иногда вели прибыльную торговлю с саамами (лопарями) в Финнмарке, которым привозили сало и масло, любимые предметы торговли этого народа, и в обмен получали оленьи кожи, разные меха, птичьи перья, китовый ус и корабельный канат из моржовой и тюленьей кожи.
В Викене (побережье на севере от реки Готы, теперь Бохуслен) многие купцы, как датские, так и саксонские, проводили зиму и лето. Жители Викена и сами часто ездили для торговли в Англию, в землю саксов, во Фландрию и Данию. Они и готы очень роптали на распри между шведским конунгом Олавом Шетконунгом и норвежским королем Олавом Толстым, мешавшие торговым сношениям их подданных.
В Тунсберг в Норвегии приходили торговые корабли из Саксонии и Дании, из Викена и северных границ Швеции.
Еще более развита была торговля в Халльсейри в Дании. По свидетельству исландских саг, там собиралось много торгового люда и велась обширная торговля на ярмарках, главных на Севере.
Торговые пункты на полуострове Сконе в Швеции также посещались кораблями разных народов. Особенно выделялся Лунд — богатый торговый город, обнесенный деревянными стенами, не всегда однако же защищавшими его от нападений викингов.
Корабли, приходившие из Сканера и Халльсейри в Норвегию, привозили пшеницу, солод и мед, а обратно везли рыбу. Жители Викена торговали в Геталанде солью и сельдью. Корабли из Исландии привозили меха и сушеную рыбу. Норвежские и датские суда брали там рыбу, кожи, ворвань и меха, а привозили пшеницу, мед, вино и сукно. Валландские (франкские) мечи, о которых часто упоминается в сагах, были также предметом торговли, хотя оружие иностранной работы, вероятно, принадлежало к числу вещей, большей частью приобретаемых в походах. Рабы также продавались и покупались на больших рынках.
Немного говорят исландские саги о торговле на прибалтийских берегах. Вероятно, из Швеции везли меха, мед и воск, которые отправлялись русичами вниз по Днепру.
Жители городов, для которых торговля была основным занятием, были в то же время воинами, сами управляли судами, запасались оружием и нанимали дружину, потому что нередко им приходилось защищаться от нападений викингов. Так, мы знаем, что на торговые корабли, на которых епископ Ансгарий впервые приехал в Швецию, по дороге напали викинги, но купцы оказали им достойное сопротивление, что, впрочем, не спасло их от вторичного нападения норманнов, которое оказалось для последних удачным.
Побывали викинги и на Руси. Но вопрос о варягах принадлежит к наиболее спорным в русской историографии. Ученых привлекали легенды о призвании варяжских князей и вполне удовлетворительные объяснения скандинавского происхождения имен Рюрика и Трувора. Однако опровергнуть сообщение о призвании варягов на Русь оказалось вполне возможным. Тем не менее бессмысленно отрицать тот факт, что между скандинавами и русичами существовали тесные связи, следовательно, значение норманнского влияния на русскую историю вряд ли можно преуменьшить.
Походы викингов на Русь, начавшиеся в конце VIII века, первоначально были разбойничьими набегами, которые довольно трудно отделить от «торговых поездок». Те, кто отваживался отправиться в поход в Восточную Европу, могли захватить богатую добычу и покрыть свое имя неувядаемой славой.
«Въездными воротами» в славянские земли служили расположенные на северо-востоке Балтийского моря Ладожское озеро и река Волхов. Из Ладожского озера по системе рек можно было доплыть до Белозера, центра финского племени весь (современные вепсы), а также по реке Волхов добраться до озера Ильмень и Новгорода. Далее по речным системам бассейнов Ладожского озера и Ильменя нетрудно было доплыть до Верхней Волги и достичь державы булгар со столицей Великий Булгар. Волжский путь через Каспийское море вел далее в арабские страны Передней и Средней Азии, а по Нижнему Дону — в Черное море и Византию.
Плавание по рекам было очень опасным. В некоторых местах суда приходилось тащить по суше волоком или на катках, чтобы переправиться на другую реку или миновать опасные каменистые пороги.
«Повесть временных лет» очень подробно описывает круговорот торговых путей на Валдайской возвышенности:
«Когда же поляне жили отдельно по горам этим, тут был путь из Варяг в Греки и из Грек по Днепру, а в верховьях Днепра — волок до Ловоти, а по Ловоти можно войти в Ильмень, озеро великое. Из этого же озера вытекает Волхов и впадает в озеро великое Нево, и устье того озера впадает в море Варяжское. И по тому морю можно плыть до Рима, а от Рима можно приплыть по тому же морю к Царьграду (Константинополь. — Я. Я), а от Царьграда можно приплыть в Понт море (Черное море. — Я. Я), в которое впадает Днепр река. Днепр же вытекает из Оковского леса и течет на юг, а Двина из того же леса течет и направляется на север и впадает в море Варяжское. Из того же леса течет Волга на восток и впадает семьюдесятью устьями в море Хвалисское (Каспийское море. — Я. Б.). Так и из Руси можно плыть по Волге в Болгары и в Хвалисы и дальше на восток пройти в удел Сима (Приуралье. — Н.Б.)».
По мере того как местное население училось обороняться от набегов норманнов, все большую роль начинала играть мирная торговля. Одновременно с этим громадное значение для скандинавов имела возможность наняться на службу в дружину к русским князьям. Само слово «варяги» в древнескандинавском языке означало воинов-наемников.
Очень важными в то время считались и матримониальные связи русских князей с родами северных конунгов. Почти все известные нам князья были так или иначе связаны с Севером.
Например, дочь Ярослава Мудрого, Елизавету, выдали замуж за Харальда Сурового, который всеми силами домогался руки Эллисив (как называли в сагах русскую княжну) и ради нее отправился за богатством в Византию, нанялся на службу в императорскую варяжскую гвардию и даже отказался от трона базилевса, который ему предложила императрица Зоя. Когда Харальд попросил у Зои разрешения оставить Константинополь, чтобы вернуться к своей Эллисив, разгневанная императрица заточила Харальда в тюрьму. Оттуда викингу чудом удалось бежать. Вскоре он очутился в Киеве, куда в течение всей службы в Константинополе отсылал деньги. Богатство его было столь велико, что Ярослав Мудрый почел за честь выдать за него замуж свою дочь. Эллисив Харальд посвятил свои стихи «Висы Радости», в которых сетовал на то, что девушка из Гардарики не чувствует к нему склонности.
Эта, пожалуй, самая романтическая любовная история эпохи викингов часто привлекала к себе внимание известных писателей и поэтов, в том числе Константина Батюшкова и Алексея Толстого. Вот как, точно в соответствии с историческими источниками, пишет Алексей Константинович Толстой в «Царе Борисе» о весьма бурном десятилетии в жизни Харальда Сурового:
…Гаральд норвежский наш
Дочь Ярослава русского посватал.
Но не был он в ту пору знаменит
И получил отказ от Ярославны.
Тогда, в печали, бросился он в сечи,
В Сицилии рубился много лет,
И в Африке, и, наконец, вернулся
В град Киев он, победами богат
И несказанной славою, и Эльса
Гаральда полюбила.
Конунг Олав Трюггвасон, живший во второй половине X века, пострадал от рук язычников, захвативших его земли, и был вынужден отправиться к русскому князю Владимиру Святому. Именно на Руси ему приснился сон, после которого он стал ярым проповедником христианства, и именно на Руси пророчица (некоторые исследователи считают, что это была княгиня Ольга) предсказала ему «блестящее» будущее. Вот как это описывается в «Саге об Одде»:
«В то время правил в Гардарики конунг Вальдамар с великой славой. Так говорится, что его мать была пророчицей, и зовется это в книгах духом фитона, когда пророчествовали язычники. Многое случалось так, как она говорила. И была она тогда в преклонном возрасте. Таков был их обычай, что в первый вечер йоля должны были приносить ее в кресло перед высоким сиденьем конунга. И раньше, чем люди начали пить, спрашивает конунг свою мать, не видит или не знает ли она какой-нибудь угрозы или урона, нависших над его государством, или приближение какого-нибудь немирья или опасности, или покушения кого-нибудь на его владения. Она отвечает: "Не вижу я ничего такого, сын мой, что, я знала бы, могло принести вред тебе или твоему государству, и равно и такого, что спугнуло бы твое счастье. И все же вижу я видение великое и прекрасное.
Родился в это время сын конунга в Нореге, и в этом году он будет воспитываться здесь в этой стране, и он станет знаменитым мужем и славным хевдингом, и не причинит он никакого вреда твоему государству, напротив, он многое даст Вам. А затем он вернется в свою страну, пока он еще в молодом возрасте, и тогда завладеет он своим государством, на которое он имеет право по рождению, и будет он конунгом, и будет сиять ярким светом, и многим он будет спасителем в северной части мира. Но короткое время продержится его власть над Норегсвельди. Отнеси меня теперь прочь, поскольку я теперь не буду дальше говорить, и теперь уже довольно сказано».[11]
Исландская сага также утверждает, что именно конунг Олав уговорил Владимира принять крещение.
Брачные и семейные связи русских князей свидетельствуют о могуществе средневековой Руси, к союзу с которой стремились сильные Скандинавские страны. Кроме того, такие связи позволяют историкам сделать вывод о том, что политические отношения Руси с северными странами в XI—XII веках были мирными и дружественными.
Но вернемся к легенде о призвании варягов на Русь, в основе которой лежит несколько источников.
Это — «Повесть временных лет» Нестора-летописца, сочинения исландского писателя и поэта Снорри Стурлусона и трактат византийского императора Константина Багрянородного.
В своей «Повести временных лет» (XII век) монах-летописец Нестор рассказывает о происхождении народа русь. У славян, живущих в Новгородской земле, варяги (так называли на Руси шведских викингов) собирали дань. В какой-то момент народ восстал против своих обидчиков и непомерных поборов и прогнал ненавистных варягов, но тогда в племенах славянских начались распри и междоусобицы. В конце концов новгородцы в 862 году вынуждены были вновь обратиться к варягам (народ урусь, который жил за морем) с призывом вернуться и княжить у них. Слово «русь» употребляется Нестором как название одного из племен варяжских. Он говорит, что были за морем германские народы: русь, свей, готы, англы и другие. Выслушав послов, варяги (их было трое — три брата Рюрик, Синеус и Трувор) с родами своими и всей русью отправились на княжение в три города Новгородской земли. Вот от этих варягов-руси и пошла земля Русская, как считает Нестор.
Первичное значение слова «русь», вероятно, «дружина, войско, рать». Ученые считают, что на ранних этапах образования древнерусского государства слово «русь» стало обозначением нового слоя общества, который защищал Русскую землю. В дальнейшем слово утратило первоначальное значение и его начали использовать для обозначения самого государства.[12]
В ходе обсуждения норманнской теории было сломано много копий. Настоящее сражение развернулось в 1860-х годах по поводу сочинения Константина Багрянородного «Об управлении империей», написанного в X веке, в котором, в частности, упоминаются днепровские пороги. Их названия норманисты пытались вывести из исландского языка, то есть доказать, что славяне заимствовали их у древних скандинавов. Особенно прославились два днепровских порога — Геляндри и Варуфорос, — которые историк и писатель М. П. Погодин назвал «двумя столбами, которые всегда поддержат норманнство и выдержат какой угодно напор». Доказательства норманистов были столь схоластичны, что Н. А. Добролюбов не преминул написать по этому поводу следующее стихотворение «Два порога»:
Геляндри и Варуфорос — вот два мои столба!
На них мою теорию поставила судьба.
Порогов сих название так Лерберг объяснил,
Из языка норманнского, что спорить нету сил.
Конечно, автор греческий их мог и переврать;
Но мог, против обычая, и верно написать.
Геляндри хоть приводит он в числе славянских слов;
Но ясно — здесь ошибся он, не зная языков.
Геляндри и Варуфорос — вот, так сказать, быки,
Об кои обобьете вы напрасно кулаки!
Самое интересное, что даже в среде норманистов, не было единого мнения по поводу национальности «призванных» варягов — были ли они шведами, датчанами или норвежцами. Татищев выдвинул теорию финского происхождения варягов, Эверс — хазарского, Иловайский — гуннского, Костомаров — литовского.
Научно обосновал происхождение Рюриковичей от славян С. А. Гедеонов. Произошло это в 1860–1870-е годы, во времена подъема национального самосознания и народнического движения.
Особый интерес представляет сравнение сюжетов летописи Нестора и скандинавских саг, который сделала историк Е. А. Рыдзевская.
В «Повести временных лет» Нестор рассказывает, что перед смертью князь Рюрик передал своего малолетнего наследника Игоря на воспитание Олегу, их родичу. Высказывались предположения, что Олег был дядей Игоря с материнской стороны.
Олег, желая сохранить верность данному слову, отправляется из своей столицы Новгорода в Киев, где правят дружинники Рюрика викинги (варяги) Аскольд и Дир. Проявив недюжинную хитрость и прикинувшись купцом, привезшим на продажу богатые и редкие товары, Олег выманивает из города правителей. Когда же Аскольд и Дир приходят на его корабли, Олег показывает им законного наследника — Игоря — и велит своим дружинникам убить, как он считает, узурпаторов власти малолетнего князя. Олег долго и успешно правит на Руси, в результате похода на Царьград заключает мирный договор с греками, возвращается на Русь — и встречается с волхвами. Далее следует история, которая была описана А С. Пушкиным в «Песни о вещем Олеге». Волхв «кудесник, любимец богов» предсказывает Олегу смерть от любимого коня. И, несмотря на все предпринятые князем меры предосторожности, он действительно принимает смерть от змеи, выползшей из черепа давно умершего коня.
Исследователи, занимающиеся изучением древнерусского язычества, обратили внимание на то, что конь и змея — символы смерти, ее «проводники» и предвестники. Недаром один из самых известных скальдов (поэтов) Эгиль Скаллагримсон для «усиления» своего проклятия использовал также череп лошади. (Об этом мы расскажем подробнее в главе «Скальды, пророчицы и руны».)
Слово «волхв», название древнерусских жрецов, родственно слову «вельва» — скандинавская провидица, прорицательница.
Но самое удивительное в легенде об Олеге — это ее соответствие древнеисландской «Саге об Одде Стреле». Одд не захотел почтить прорицательницу и запретил ей предсказывать ему судьбу. Пророчица не испугалась — ибо не боялась смертных. Она предсказала Одду долгую и славную жизнь, сказала, что совершит он великое множество подвигов, но примет смерть от змеи, которая выползет из черепа коня по имени Факси. Одд убивает коня, заваливает его каменными глыбами, а сверху насыпает огромный курган. Сам же уезжает из страны, долгое время путешествует, совершает подвиги, даже становится конунгом Гардарики (Руси), но в старости возвращается на свой родной хутор. Он видит неподалеку от дома громадный череп коня и не верит, что это череп его Факси. Как вясняется, напрасно. Когда Одд приподнимает череп копьем, из него выползает змея и жалит недоверчивого героя. Одд от укуса умирает.
Олег умер, его дело продолжил племянник Игорь. Он оказался не менее удачливым и хитроумным правителем. Но однажды он нарушил клятву, данную племени древлян, и отправился к ним вторично за данью. Древляне заявили, что он вел себя, как волк (а волками в Скандинавии называли преступников и изгоев), и убили его.
Тут в сказании появляется княгиня Ольга, одна из самых известных русских святых, которая в молодости была весьма воинственна.
Получив от древлян известие о смерти мужа — князя Игоря — и одновременно предложение восстановить мир в стране и стать женой их (древлянского) князя, Ольга делает вид, что принимает предложение. Она приглашает в гости послов, принимает их с почестями и сажает в ладью, которую на руках несут на ее двор. Тут надо знать об одной очень важной вещи — в кораблях в Скандинавии хоронили. Так что княгиня Ольга изначально давала древлянам понять, что за участь их ждет. Но наивные послы приняли с радостью оказанные им почести — и вскоре оказались в яме, которую вырыли во дворе княжеского терема. Княгиня, следуя законам кровной мести, приказала закопать послов живыми.
Но и тут коварная Ольга не успокаивается и вновь просит прислать сватов. Этих древлян она сжигает в бане. И в древнеисландских сагах часто описывается, как людей сжигали в их доме.
Затем княгиня отправляется в древлянские земли, посещает могилу погибшего мужа, а затем устраивает по нему тризну. На поминальный пир приглашаются пять тысяч древлян, которым даже в голову не приходит, что тризна та справляется не только по Игорю, но и по ним самим.
Ольга возвращается домой, собирает дружину и вновь отправляется к древлянам. Вместе с ней едет и малолетний сын Святослав, который первым начинает сечу, бросив в дружину противника копье. Копье в Скандинавии всегда было посвящено верховному богу Одину. Русская дружина разгромила древлянскую. Оставшиеся в живых древляне заперлись в городе, но Ольга и тут не успокоилась, а взяла с горожан дань по три голубя и три воробья со двора. Когда птицы были привезены, княгиня раздала их своим дружинникам и приказала к лапкам каждой птахи привязать горящую ветошь. Птицы, выпущенные на волю, рванулись к своим гнездам — и сожгли весь город.
Так Ольга отомстила за мужа.
Удивительная параллель обнаруживается в этой древнерусской легенде и древнескандинавской истории. Сигрид Гордая, шведская королева, жившая в X веке, поступила точно так же, как Ольга, со своими женихами. Сигрид была вдовой и правительницей больших и богатых земель. Как мы бы сейчас сказали, она была «завидной» невестой. Естественно, к ней стали свататься женихи. Однажды к Сигрид приехали русский князь (вероятно, один из сыновей Владимира Святого) и один из небогатых местных князей Норвегии. Женихи были приняты с почетом, и в их честь в большом зале устроили пир. Когда же женихи со своими дружинниками напились допьяна, Сигрид велела запереть палату и поджечь ее. Тех же воинов, которые выбирались наружу, она приказала рубить мечами. Королева сказала, что впредь неповадно будет мелким князьям свататься к королеве. С тех пор ее и прозвали Гордой.
Эти параллели в русских и скандинавских сказаниях явно показывают, как близки были по духу правители русской и скандинавских земель.
Норманны, вне всякого сомнения, сыграли большую роль в ранней русской истории, и основателями правящей на Руси династии были выходцы из Скандинавии. Известно, что князья-варяги пришли на Русь в сопровождении военной дружины, и в дальнейшем киевские правители продолжали опираться на варяжский военный корпус. Норманнские вожди водили в бой славянские дружины, из варягов состоял военный совет, варяги были ближайшими людьми киевских князей, они занимали важнейшие должности в государстве.
Однако данные топонимики свидетельствуют об относительной немногочисленности варягов на Руси.
Скандинавские вещи найдены в курганах в Киеве, Гнездове, Чернигове, Старой Ладоге и других местах. Ученые объясняют это тем, что варяжские наемники, служившие в дружинах русских князей, иногда получали от них в управление укрепленные пункты.
Полюдье, особый вид «кормления» русских князей, является аналогией скандинавского кормления — вейцле.
В силу исторических процессов, происходивших в славянском обществе именно в эпоху викингов, достижения славянами определенной ступени общественно-экономического и политического развития, а также благодаря стечению обстоятельств выходцам из Швеции удалось захватить власть в Новгороде, а затем в Киеве. Шведы-норманны были просто включены в процессы формирования русского государства.
Местные феодальные общества к моменту призвания норманнов на Русь прошли достаточно долгий путь в своем собственном развитии, процесс образования государства к моменту появления на Руси викингов уже начался. Кроме того, северяне были малочисленны и не могли стать организующим началом. Активным элементом они становились, лишь включаясь в уже существовавшую систему общественных отношений, а вследствие этого быстро ассимилировались.
Интересно, что в славянских, в том числе и в русском, языках можно встретить целый ряд скандинавских заимствований. Приведем лишь один пример: слово «ларь», обозначающее сундук, оказывается, пришло к нам из древнескандинавского языка. И таких слов в нашем языке великое множество!
Но не в одну соседнюю Русь — Гардарики, — ко двору русских князей, ездили храбрые скандинавы. Добрались они и до Константинополя — Миклагарда северных саг.
Еще Константин Великий в первой половине IV века составил 40-тысячный отряд из готов, живших в союзе и дружбе с ним. Они назывались союзниками потому, что служили в императорском войске не по обязанности, как его подданные, и не по принуждению, как покоренный народ, но по условию союзного договора. С того времени у всех императоров вошло в обыкновение набирать воинов-иностранцев.
Греческие императоры не доверяли охранникам из своего народа, боялись их предательства и интриг. Вместе с армянами, персами, франками и другими народами, служившими греческим императорам, византийские писатели X и последующих веков упоминают об особенном отряде вэрингов, секиры носящих варваров из Туле, далекой земли на берегах Северного океана. В северных сагах эти люди носят имя Waeringer, означающее воинов, вступивших в службу иноземных государей для защиты их государства и их самих.[13]
Вэрингами, или варягами, вероятно, назывались сначала дружины, пришедшие в славянскую землю со скандинавскими князьями и бывшие их дружиной. От славян, называвших норманнов вэрингами, перешло это имя к булгарам, а от них к арабам. Под тем же именем они стали известны в Византийской империи.
По словам византийских писателей XII века, эти вэ-ринги долгое время находились на службе императоров и с самого начала были их телохранителями и охраняли императорский дворец и сокровища короны. Такое почетное преимущество перед армянами, персами, франками и другими иноземными войсками они получили за неподкупную верность, исполинский рост и храбрость.
В 1081 году греческий полководец Алексей Комнин восстал против императора Никифора Вотаниата и привлек на свою сторону войско, которое признало его государем и пошло с ним к Константинополю. Но овладеть городом без трудной и долгой осады оказалось невозможно.
Через кесаря Иоанна, бывшего на его стороне, Алексей Комнин постарался разузнать о положении дел и состоянии боевого духа императорских войск в столице. Ему хотелось подкупить их. Кесарь не советовал обращаться с таким предложением «к варягам, варварам из Туле, носящим на плечах обоюдоострые секиры: упорнее всех они держатся своих старинных обычаев; славу нетленной верности, стяжание предков, варяги хранят как драгоценное наследство, завещанное им отцами; они никогда не нарушают ее; нечего и говорить с ними об измене, потому что преимущественно за верность они и выбраны в императорское охранительное войско».
Кесарь советовал Алексею начать тайные переговоры с германцами, которых подкупить не стоило никакого труда. Переговоры имели успех, и измена расчистила Алексею путь в город.
Никифор Палеолог, один из высших сановников империи, поспешил с этой вестью к Вотаниату и просил отдать под его начальство варваров из Туле, говоря, что с ними он выгонит врага из столицы. Но дряхлый Вотаниат не решился на такие крайние меры, а начал переговоры, которые прошли неудачно, и ему не оставалось ничего иного, как отречься от престола. Анна Комнина, составившая жизнеописание своего отца, полагает, что Вотаниат сохранил бы престол, если бы послушался совета Палеолога.
Когда же Алексей стал императором, варяги поклялись ему в верности, какую всегда мог ожидать от них глава империи.
Вскоре Алексей выступил в поход для оказания помощи Диррахию, который был осажден войсками герцога Апулии, Роберта Гискара. В этом походе были с Алексеем и варяги.
Император решился дать неприятелю сражение, велел варягам спешиться и плотным строем идти во главе войска. Роберт Гискар рассчитывал легко разбить войско греков и уничтожить Алексея. Он поручил Амицету, одному из своих военачальников, истребить прежде всего дружину варягов. Амицет двинулся вперед с сильным отрядом пехоты и конницы.
Варяги, которым на греческой земле довелось помериться силой со своими северными братьями, основавшими государства на Сицилии,[14] сражались так, что разорвали ряды противника и обратили Амицета в бегство. Увлекшись преследованием, они далеко отошли от войска греков. Это заметил Роберт Гискар и в ту же минуту стремительно отрезал их от главного войска. Измотанные только что закончившимся сражением, они были смяты превосходящими силами неприятеля, однако продолжали сражаться, пока еще могли держать мечи в руках. Немногим из них посчастливилось укрыться в ближайшей церкви. Варяги взобрались на ее кровлю, но воины Гискара подожгли храм, и все уцелевшие от меча северяне сгорели. Греческое войско было разбито, и Алексей бежал.
Во всех походах, в которых император принимал личное участие, варяги всегда окружали его и защищали знамя империи.
Когда же он находился в столице, варяги стояли на страже при большом императорском дворце и у дверей дворцовых комнат. Они охраняли императорские сокровища и регалии, которые находились в особенной комнате большого дворца, называемой «вестиарион» — буквально «одеждохранилище», — вместе с драгоценными платьями, короной и казной империи.
При восшествии на престол новый государь отправлялся из дворца в церковь для венчания и миропомазания от патриарха империи. Когда же он потом шел к алтарю для приобщения Святых Тайн, его окружали с обеих сторон варяги и 100 благородных юношей.
Варяги провожали государя во всех его путешествиях. Когда приезжал он в укрепленный город, им вручались ключи от городских ворот на все время пребывания императора в городе.
В день Иоанна Крестителя государь посещал Петровский монастырь, а на Сретение с торжественным крестным ходом шел во Влахернскую церковь. Во время таких торжественных церемоний рядом с императором находился предводитель варяжской дружины, который именовался Akolutbos — спутник, неразлучный с государем.
На Рождество Христово, которое праздновалось с особенным великолепием, варяги стояли в церкви у столбов и ступеней престола, держа секиры в руках до самого появления императора, после чего клали их себе на плечи.
В Вербное воскресенье они принимали участие в расхищении богато украшенной галереи, которая устраивалась между императорскими комнатами и церковью и после торжества отдавалась придворным. В тот же день у государя бывал прием. После высших сановников империи и придворных, поочередно приносивших поздравления императору, входили к нему варяги, желали ему долгой жизни на своем родном языке и при том взмахивали секирами и скрещивали их со страшным стуком. С такой же торжественностью обедал император в праздники Пасхи и Пятидесятницы, и тогда варягам посылались кушанья с его стола на золотых и серебряных блюдах.
Из произведений византийских писателей мы знаем, что греки очень завидовали дикарям, которые «не говорили, а скорее плевали слова из уст, и для слуха которых греческий язык походил на дикое эхо военных песен». С неудовольствием греки видели, что «эти варвары, по щедрости государя, получают столько денег и драгоценностей, сколько прилично было бы иметь лучшим людям из благороднейших народов».
Варяги, возвращавшиеся домой после службы в Византии, рассказывали, что после смерти императора они могли ходить по всем комнатам его дворца, в которых хранились его сокровища, и имели право брать себе все, что могли унести на себе в память о своей службе при покойном государе.
Один исландец, Болли Боллесон, прослуживший многие годы варягом в Миклагарде и считавшийся самым храбрым и лучшим из них, по возвращении в Исландию привез с собой много разных сокровищ и драгоценностей, вел себя очень прилично — так, как полагалось по правилам этикета в Византии, одевался в меха и пурпур, подаренные ему императором в Миклагарде. На голове он носил золотой шлем, в руках — короткий иноземный меч, на бедре — красный щит, украшенный портретом в золотой оправе. Все оружие его было позолочено. И товарищи его одевались в пурпур и имели позолоченные седла. Куда ни приходили они, везде обращали на себя внимание пышным убранством.
Возвратившись домой, викинги много рассказывали о своих походах и о том, что доводилось им видеть в чужом краю. Они были источником знаний и новостей. Слушая их рассказы, молодые норманны загорались желанием посмотреть на мир и себя показать. «Тот кажется для меня не слишком сведущим, кто не знает никакой другой страны, кроме Исландии», — говорил уже упоминавшийся нами выше Болли Боллесон своему зятю, Снорри Годи, а Стурлауг Старфсон говорил своему отцу, Ингольфу: «Не много будут говорить о нас, если не побываем мы у других народов».
Сигурд Свинья сказал своему пасынку Олаву Толстому (будущему Олаву Святому) после возвращения последнего из десятилетнего путешествия: «Теперь ты сделался опытным в боях и узнал обычаи иноземных вождей».
Не набравшись опыта в морских походах, не завоевав славы и уважения, приличных вождю, сыновья конунгов и ярлов не могли рассчитывать на высокое положение в своей стране. Кроме того, доходы конунга, приносимые его хозяйством и усадьбами, были ничтожны, в то время когда королевств насчитывалось множество и все они являлись небольшими. Всякий король хотел жить прилично своему положению, а потому все старались иметь в своей дружине известных храбрецов. Конунгам было просто необходимо отправляться на войну за богатством, чтоб содержать пышный и знатный двор и дорогими подарками снискать себе имя и славу правителей щедрых и сильных множеством друзей.
Благодаря морским набегам хевдинг Эрлинг Скьяльгсон в Норвегии мог содержать многочисленный двор, хотя Олав Толстый и отнял у него часть ленов, данных ему Олавом Трюггвасоном. Другой известный викинг, Свейн Аслейфарсон, обыкновенно уходил в морской поход с весны до Иванова дня (праздника летнего солнцестояния) и называл это весенним набегом. Затем он жил дома до уборки хлеба, а там опять уходил в поход до зимы и называл это осенним набегом.
Берега самой Скандинавии также подвергались нападениям викингов. Шведские аскеманны опустошали датские и соседние берега, норвежские и датские отплачивали шведским той же монетой.
В одной из саг рассказывается, как Сокке, великий викинг, прибыл в норвежский Халогаланд (Холугаланн) на небольшой остров Ульфей. «Здесь, — сказал он своим дружинникам, — мы получим славную добычу, потому что хозяин этой усадьбы очень богат. Выжжем же здесь все огнем и мечом. Заберем себе все самое ценное, а усадьбу со всеми ее обитателями сожжем». Хозяин усадьбы, на которого напали, спросил вождя викингов, за что он так обходится с ним. «Мы, викинги, — отвечал Сокке, — не спрашиваем за что, если хотим иметь чью-нибудь жизнь и имущество».
Викинги так богатели после счастливых набегов, что могли распоряжаться целой флотилией захваченных кораблей и не боялись вступать в битвы с самим конунгом и его дружиной. Нередко викингам случалось и побеждать в таких сражениях.
При встрече с торговыми судами, или, вернее, при захвате таких кораблей, викинги предлагали купцам либо отправиться на берег и оставить судно со всеми товарами им, либо ждать неминуемой смерти.
Очень часто, поджидая добычу, викинги скрывались в заливах среди шхер и буквально сваливались на головы несчастных жертв.
Однако морские разбойники предпочитали не грабеж из-за угла, а честный и жестокий бой. Тем более что победы над другими викингами, особенно известными «пиратами», приносили также и выгоду: захваченная добыча часто оказывалась просто фантастической. Получалось по русской пословице: «вор у вора дубинку украл».
После летней жизни, исполненной разных приключений на море, викинги обыкновенно возвращались к осени домой, проводили зиму на своих или отцовских дворах. Многие искали себе жилище на зиму у славных королей, которые с охотой приближали к себе известных воинов, принимали их с радушием и уважением, давали им у себя приют, за что получали их дружбу.
Но, как мы уже не раз подчеркивали, викинги являлись не только грабителями и пиратами. Торговля и основание новых государств и городов, служба в войсках правителей других земель были не менее важны в их жизни.
Само состояние «викинг», по мнению ученых, было для воинов с Севера временным. В походах и поездках они проводили совсем немного времени — в основном в молодые годы, а потом начинали обустраивать свою жизнь в Скандинавии.
А как же жили викинги дома?
11-01-2014 10:34 PM
Найти все сообщения Цитировать это сообщение
Лада Не на форуме
Выпускница Школы
******

Сообщений: 2,793
Зарегистрирован: Mar 2012
Рейтинг: 1058
Сообщение: #3
RE: Наталия Будур. Повседневная жизнь викингов IX–XI века.
Примечания
1
В результате постоянного обращения исландцев к своим истокам саги и сейчас не менее популярны, чем в Средние века. Каждый день в самый «прайм-тайм» на радио читают в течение 15 минут какую-нибудь сагу, а затем еще в течение 15 минут обсуждают ее.
Значение этих древних литературных произведений для исландской культуры столь велико, что многие забавные истории и анекдоты связаны именно с сагами. Одна из самых лучших — история о свирепом таксисте, которого как-то в праздничный вечер остановили четверо студентов. Поскольку на многие мили такси было одно, водитель решил проверить, достойны ли молодые люди его услуг. А потому он объявил, что посадит их только, если они процитируют ему на память начало «Саги о Ньяле». К счастью, один из студентов знал первые строки саги, и таксист отвез молодых людей домой. Трудно себе представить какую-нибудь другую страну, в которой таксист мог так озадачить студентов, а молодые люди — успешно справиться с трудным заданием.
2
Ганза — союз торговых городов — Гамбурга, Бремена, Кельна, Гданьска, Риги и других во главе с Любеком, окончательно сформировавшийся к 1367— 1370 годам. Целью Ганзы была активная посредническая торговля между востоком, западом и севером Европы по Балтийскому и Северному морям.
3
Карл Великий (742—814) — франкский король с 768 года, император с 800 года. По его имени стала называться династия Каролингов. Карл — один из величайших правителей Средневековья, который сумел расширить и укрепить свое государство, сделать его процветающим. Могучий властитель, одержавший крупные победы, он был прославляем современниками и потомками. Представлен и в героическом эпосе Средневековья.
4
Карл II Лысый (823—877) — король из династии Каролингов.
5
Повседневной жизни Исландии посвящена отдельная глава этой книги.
6
Все имена и географические названия даются автором в соответствии с традицией перевода на русский язык родовых и королевских саг.
7
По имени одного из наследников Лотаря этой стране впоследствии было дано название Лотарингия.
8
Леон — средневековое королевство на севере Пиренейского полуострова.
9
Арабские историки называли викингов огнепоклонниками, язычниками — маджус.
10
Еще до открытия Гренландии и Америки, в то время как заселялась Исландия, викинги плавали в самые северные страны, располагавшиеся на берегах Ледовитого океана. Они старались подчинить своей власти племена саамов и лопарей, против которых предпринимали часто не только мирные, но и военные экспедиции. После подчинения саамов с них начали собирать дань — так называемый «финский побор», который вскоре перешел под контроль королевской власти. В состав дани входили куньи меха, меховая одежда, оленьи и медвежьи шкуры, птичье перо, китовый ус.
Страна сказочных богатств стала называться Бьярмией, и знаем мы о ней преимущественно из саг. Поскольку достоверных сведений о местоположении Бьярмии нет, то историками делались попытки «локализовать» эту страну во многих пунктах северной части Восточной Европы. Однако наибольшее число приверженцев — у теории расположения этой таинственной страны в нижнем течении Северной Двины.
Последняя поездка скандинавов в Бьярмию произошла в 1222 году. Во время этого путешествия, о котором есть сведения в исторических источниках, в Бьярмии были изрублены местными жителями все люди, находившиеся на торговом скандинавском корабле. Конунг Хакон послал в Бьярмию два военных корабля, экипажи которых огнем и мечом опустошили далекую северную страну. Вскоре после того прекратилось плавание скандинавов в Белом море.
11
Пер. Т. H. Джаксон.
12
Поскольку этимология слова «русь» не является предметом рассмотрения в данной книге, то интересующихся отсылаем к существующей обширной литературе по данному вопросу. См. библиографию в конце книги.
13
Название варягов происходит от древнего скандинавского, в старинных шведских законах встречающегося слова vaeria (varja, varnd) — защищать, оборонять, или от varda (garda) — охранять, беречь; от этого varda, по другому произношению garda, происходит, вероятно, и слово Gardingi, означающее в древних вестготских законах королевских телохранителей, отсюда Garde — гвардия. Предполагали происхождение имени варягов от англосаксонского vaere — в значении союза и договора. «Варяг», по мнению ученых, всего правильнее перевести как «союзник, человек, живущий в мире и союзе с другими».
14
Ролло, или Хрольф Пешеход, основал на территории современной Франции герцогство Нормандское, а сам стал его правителем. История Нормандии в X веке является хрестоматийным примером очень быстрой ассимиляции скандинавов, которые на протяжении всего лишь одного столетия утратили свой родной язык, перестали называть детей скандинавскими именами и постепенно превратились из викингов во французских рыцарей.
Тем не менее потомки викингов, став французами, не утратили боевого и свирепого духа своей северной родины. Именно этим боевым настроем историки объясняют агрессивную политику Нормандии, военную колонизацию ею Сицилии, образование там Сицилийского королевства и завоевание Англии, которое осуществил в 1066 году потомок Ролло, Вильгельм Завоеватель.


Наталия Будур. Повседневная жизнь викингов IX–XI века. - Тридевятое Царство
11-01-2014 10:35 PM
Найти все сообщения Цитировать это сообщение
Лада Не на форуме
Выпускница Школы
******

Сообщений: 2,793
Зарегистрирован: Mar 2012
Рейтинг: 1058
Сообщение: #4
RE: Наталия Будур. Повседневная жизнь викингов IX–XI века.
Глава вторая
ГОСУДАРСТВЕННОЕ УСТРОЙСТВО


Государственное устройство у древних скандинавов было иным, нежели у их «ровесников» в Европе.
Когда франки, алеманны, бургунды, лангобарды и готы после долгой войны наконец одержали победы над Римской империей, они с жадностью кинулись на добычу и разделили ее между собой. Им достались не только невозделанные земли, но и богатейшие угодья, населенные миллионами жителей, которые стояли гораздо выше своих победителей по уровню материального и культурного развития.
Победители разделили покоренную страну по принятому у них обычаю: каждый получил назначенный участок земли и определенное имущество. Самым богатым стал король, вожди получили меньший куш.
Остготы и лангобарды взяли третью часть всей собственности в Италии и оставили прочее римлянам. В странах, где поселились бургунды и вестготы, местные жители, прежние подданные Рима, должны были уступить им две трети обработанной земли, половину лесов, садов и домов и третью часть рабов. Как поступали франки, достоверно неизвестно.
Участок земли, полученный каждым при таких разделах, назывался allod, или allodium, что буквально означало «по жребию доставшаяся земля». Это была собственность, приобретенная огнем и мечом, часть добычи, на которую ее владелец получал полное право — как личное, так и наследственное. Обязанностью владельцев аллодов было защищать свои наделы от угрожавшей им опасности.
Германские же племена жили в диких местах Севера и вели кочевой образ жизни. У них не было ни определенного участка земли, ни постоянного права поземельной собственности, потому что они переходили со стадами из одних мест в другие.
Эти кочевники были не только скотоводами, но и хорошими воинами, потому что жизнь вынуждала их постоянно защищаться от нападений.
Римские писатели замечали, что военные дружины древних германцев составлялись по родственным связям и что всякий отряд состоял из сотни воинов, если воинский порядок требовал какого-либо разделения войска. Естественно, что в каждый отдельный отряд собирались воины-родственники. Вместе переносившие труды и нужды, они остались неразлучными, когда поменяли кочевую жизнь на оседлую в стране, избранной для поселения. Эти военные отряды постепенно превратились в мирные общины, в которых силу применяли только для защиты своей земли, собственности и прав.
От таких общин и происходит первоначальное разделение Скандинавии на хундары, или херады, или хирды: так назывались участки земли, занятые поселившимся «отрядом». Но так как эти отряды сначала состояли из сотни или более членов, ставших владельцами усадеб, то и участок земли, заселенный каждым отрядом, получил название херада (от haer — сотня), или хундара. Херад сделался маленьким государством.
Религия составляла главную связь между этими местными «княжествами». Понятие о племенном божестве стало связующим для членов общества и еще больше усилилось, когда общее поклонение такому божеству стало проходить в определенном месте: совершалось с торжественными обрядами в общенародном храме, когда в честь бога отправлялись празднества, в которых принимал участие весь народ.
Древние скандинавы не были повелителями покоренных народов и не тотчас сделались владельцами возделанных полей и усадеб.
Древние саги говорят, что готы при первом их появлении на территории современной Скандинавии должны были выдержать жестокую войну с племенами более дикими и варварскими, чем они сами, и что в то время земли в стране были совершенно необработанные. Потом пришли свеоны и мирно поселились подле готов, своих соплеменников.
В борьбе с дикой природой, когда необходимо было каждому члену общества принимать участие в обработке земли и добыче куска хлеба и дичи на суше и рыбы в море, когда ежедневно речь шла о выживании, скандинавы стали закаленными людьми, которые жили по определенным правилам и законам.
Жизнь любого традиционного варварского общества подчинялась раз и навсегда установленным канонам.
Право и мораль в нем совпадали или были очень близки, ибо опирались не на одну только систему наказаний, но и на нравственные и религиозные убеждения, преступить которые было совершенно невозможно. Недаром человека, совершившего преступление, называли объявленным вне закона, и это означало, что он не только лишался всех прав, но и исключался из числа людей вообще. Его можно было убить как дикого зверя и не понести за это никакого наказания.
Заметим, что само слово «lag» в древнесеверном языке означало «право, закон» и одновременно «то, что положено; уложение». То же самое можно сказать и о слове «rettr», которое, помимо «закона», значило еще и «правильный, справедливый».
Больше всего в древнем обществе скандинавов ценились равенство, смелость и независимость.
Король имел не более земли, чем мог обработать сам, при участии родичей и домочадцев. Обширность королевских дворов, возникших благодаря такому подходу, была соразмерна нуждам королевского содержания. Других источников доходов в распоряжении короля не было, потому что он управлял людьми свободными, а не покоренными рабами и данниками.
При первом поселении скандинавов на Севере и спустя многие столетия после, пока находились еще обширные пустоши и большие леса, никому не принадлежавшие, всякий имел неограниченное право присваивать и возделывать столько необработанной земли, сколько находил нужным.
В древних скандинавских законах говорится, что всякий, желавший поселиться на общей земле в тех местах, которые отводились для полей и лугов, должен был сложить три копны сена, поставить дом о четырех углах и обойти с двумя свидетелями взятую и так отмеченную землю.
В законах также оговаривались и всевозможные спорные случаи. Так, в уппландском законе читаем: «Человек приезжает на дикую или на общественную землю и старается расчистить ее; когда он удалится, другой, явившись на это место, также может сдирать кору с деревьев и рубить приметы на них, а вокруг очищенной уже земли построить загородь и службы. Если опять явится первый и скажет: "Зачем ты занял место, которое я очистил?" — "Нет, — ответит другой, — я очистил его, а не ты, я содрал кожу с деревьев и вырезал свои клейма на них". Право остается за тем, кто поставил загороды и жилище, а тот, кто первый очищал землю, потерял понапрасну труды».
Лесные угодья в ширину равнялись луговым, но длина определялась пространством, какое новый владелец, во время зимнего солнцестояния, мог объехать с рассвета до полудня. Потом он должен был нарубить воз бревен и опять воротиться домой.
Земля, таким образом присвоенная скандинавами и обработанная их семьей, была их собственностью и называлась одалем. Возделанная и вспаханная предками, она составляла владение их потомков: они сами защищали ее и потому считали себя независимыми владельцами ее; ни в каких обстоятельствах не признавали над нею ничью власть и, вероятно, оттого не платили никаких налогов, кроме личных, принятых по доброй воле. По всей вероятности, в древности не было поземельных податей, а налоги собирались просто с каждой усадьбы.
Долгое время в Скандинавии сохранялся пережиток патриархально-родового строя в виде больших семей, но постепенно он теряет свое значение. Скандинавы начинают жить преимущественно малыми семьями. Самым распространенным типом поселений становится хуторской. Пахотные земли вокруг хутора ограждались и наследовались главой семьи. Постепенно складывается скандинавская соседская община, которая просуществует до XIX века.
Odalbond, хозяин усадьбы, или бонд, жил на своем дворе, как король, и не зависел ни от кого. В древних законах он носит название отца семейства (дротта), землевладельца (йорда-дротта), повелителя своих женщин (ленар-дротта) и господина своих рабов (лавардера). Над своими домочадцами, работниками и слугами власть его была неограниченна. Ему одному принадлежало право голоса на общих народных собраниях — тингах. В земельных спорах он имел право быть свидетелем как против короля, так и его дружины. Свидетельства людей, не имевших собственной земли, считались недействительными в делах землевладения.
Мы знаем, что общество викингов делилось на знатных людей (по родовой принадлежности или по «служебному» положению), свободных людей и треллей — рабов.
Однако свободные люди также пользовались разными правами. Самыми уважаемыми среди них были бонды. Люди, не владевшие землей, а состоявшие на службе и содержании короля, не имели права голоса в делах, касающихся ситуации в стране, поскольку считалось, что вверять судьбу государства и его населения людям, которым нечего терять, или зависимым от других, по крайней мере глупо и недальновидно.
В Геталанде был закон, что если сын землевладельца дурно распоряжается отцовской недвижимостью и продает весь двор или свою часть в нем, то лишается, вместе с родными, всяких наследственных прав и в правах уравнивается лишь с чужеземцем. Его сыновья опять получат право наследства не прежде, чем наживут собственности на три марки.
Вообще безземельные люди носили презрительное название сидящих на голой земле. Люди же, владеющие большими усадьбами и громадными земельными наделами, уважительно именовались отличными, или могучими, бондами. Такие могучие бонды больше всех выставляли людей для дружин конунгов. Так, в «Саге о Сверрире» рассказывается о двенадцати могучих бондах, которые выставили войско в сто человек.
Именно у них были рабы — трелли, которые делали всю работу по дому и во дворе, домашняя челядь, или работники, вместе с хозяином обрабатывавшие землю, ходившие на охоту и рыбную ловлю или отправлявшиеся в морские набеги. Кроме того, часть земли бонд отдавал в аренду, то есть у него работали арендаторы.
Бонды того времени являлись хорошими землевладельцами, исправными хозяевами и прекрасными воинами. Они составляли независимое сословие, считавшее свободу высшим благом и единственным достоинством. Они были верными друзьями и страшными врагами.
В обществе викингов очень сильны были родственные связи. Каждый член рода держал ответ за честь семьи, и оскорбление, нанесенное одному родичу, становилось оскорблением целого рода. Этот порядок стал единственным способом защиты в то время, когда законы не давали еще достаточной уверенности членам обществам, и многое зависело от личной храбрости и мужества.
В норманнском обществе существовала традиция отдавать сыновей на воспитание родичам — чтобы из них получились настоящие викинги. Позднее эта традиция была продолжена и в рыцарском обществе — когда сына рыцаря отправляли послужить пажом к знатному и благородному барону.
Отличительной чертой государственного устройства в Скандинавии стало, как мы уже говорили, разделение на херады.
Херад являлся гражданским союзом, заключенным, по общему согласию различных землевладельцев, для охранения взаимного спокойствия и для защиты собственности и личной безопасности.
Херады были разделены на корабельные общины — шипслаги. Поскольку далеко не все в истории Средних веков нам известно, то ученые так и не могут однозначно ответить, сколько, например, шипслагов сотояло в одном хирде, или хераде. Эта загадка, похожая на смешную скороговорку, вероятно, так и останется неразрешимой.
Дворы, принадлежавшие к шипслагу, обязывались содержать наготове корабль со всеми его принадлежностями и снабжать его людьми и пропитанием на случай предоставления судна в распоряжение короля или для защиты страны от врагов.
Сначала в каждом округе составлялись свои законы, но с течением времени возникла необходимость в едином своде законов, что и было сделано.
Для соблюдения доброго порядка во всех делах херады подразделялись на меньшие части — четверти, в которых дела разбирал четвертной судья.
Если в херад приходил королевский приказ, или было совершено убийство, или находились другие важные дела, тогда вырезали стрелу, наносили на нее руны и посылали ее «по кругу» между бондами для приглашения их на тинг. Эта стрела должна была идти прямо вперед, а не назад: так, если она приходила в деревню с востока, то продолжала путь на запад; если же «являлась» с юга, то отправлялась к северу.
Все бонды обязаны были передавать ее дальше, кроме вдов, не имевших сыновей старше 15 лет, и бедняков, живущих в лесу. Закон налагал денежную пеню на того, кто не передаст стрелу далее или испортит ее.
Все дела решались сообща на тинге — общенародном собрании, вече.
Тинги часто «соединялись» с ярмарками и праздниками. На великом февральском празднике в Упсале во время общего тинга происходила и ярмарка, продолжавшаяся целую неделю. Торговля была меновая; если же товары не отвечали одни другим в цене, то разница доплачивалась серебром и золотом по весу. Для этой цели употреблялись разной величины золотые и серебряные перстни или пластинки, разрезаемые по мере надобности.[15]
Собирали как местные тинги, так и общие. Если нарушитель спокойствия объявлялся вне закона на тинге херада, то решение суда было действенным лишь в пределе хирда.
Во время тинга наступало время мира.[16] Человека нельзя было ни ударить, ни оскорбить. Законы оговаривают штрафы за любое нарушение спокойствия во время тинга: например, в случае, если человека схватили за волосы или ударили кулаком. Особые штрафы налагались за удар палкой или обухом топора.
Существовала даже формула, после произнесения которой прибывшего на тинг человека, даже подозреваемого в совершении серьезного преступления, нельзя было «трогать». В «Саге о Греттире» приводится такая стихотворная клятва мира. Вот начало этой клятвы:
Провозглашаю мир
Между всеми людьми,
А перво-наперво
Между сидящими здесь мужем по имени Гест
И всеми годи и добрыми бондами,
Всеми, кто может держать оружие,
И всеми-всеми окрестными жителями
Здесь, на Цаплином Тинге,
Кто б они ни были
И откуда б они ни пришли, —
Всеми, кто назван
И кто не назван.
Обещаем мир,
Полный и нерушимый,
Чужанину, который назвался Гестом,
Для игрищ, веселий
И ратоборства,
Покуда он здесь
Или путь держит к дому,
Посуху иль по морю,
Землею иль водою.
Да будет мир ему
Везде и всюду,
Пока он, целый и невредимый,
Домой не вернется.[17]
На альтинге, собрании всей страны, председательствовал выборный лагман, на котором в сомнительных судебных случаях и при неудовлетворительности древних законов лежала обязанность соблюдать и защищать правду. Его приговоры и решения в спорных случаях, прочитанные народу, составляли дополнения к законам и употреблялись в будущем при подобных же обстоятельствах.
Но и на местных тингах были тоже свои лагманы, которые охраняли и толковали законы. Лагман являлся высшим представителем области, от имени народа он отвечал королю или ярлу, когда они посещали область. Все повиновались ему.
В лагманы выбирали богатых и умных бондов, смелых и храбрых, независимых и почитающих законы страны. Эта должность часто переходила от отца к сыну, а в некоторых семействах она была наследственной.
Первым человеком в стране во времена викингов считался конунг — король, за исключением Исландии, где все решалось на вече — тинге, и Оркнейских островах, где главным был ярл — королевский наместник. Однако оркнейские ярлы подчинялись норвежским конунгам. Вообще понятие «ярл» наиболее характерно для Норвегии, где большой властью обладали ярлы области Треннелаг Сфендалег) — так называемые ярлы Ладе (от названия их усадьбы). Ярлы подчинялись конунгу.
Конунгом мог стать человек, родственники которого по материнской или отцовской линии были королями. Причем неважно, законным или незаконным сыном считался очередной претендент. Само слово «konungr» означает «сын знатного человека» или «человек из рода богов».
Но молодому человеку из рода конунгов, даже несмотря на поддержку знатных семей и отсутствие других соперников, было недостаточно объявить себя правителем страны. Его обязательно должны были «утвердить» на общем собрании — тинге — и принести клятву на верность. А конунг, со своей стороны, должен был обещать следовать законам.
Конунг одновременно выполнял и обязанности жреца — годи.
Он, как глава страны, обладал высшей судебной властью в стране, он рассматривал самые запутанные тяжбы и выносил по ним решения.
Кроме того, он осуществлял, как мы бы сейчас сказали, командование военными силами своего государства, являлся его верховным главнокомандующим. Его обязанностью была защита берегов страны и ее внутренней территории от набегов извне и сохранение там спокойствия и безопасности. Короли объявляли войну и собирали дружины. Именно от решения конунга зависело отправление или не отправление войска в поход.
Король наказывал преступников. В истории известны случаи, когда конунги самолично сжигали дома злодеев.
После смерти конунга его власть переходила к вновь избранному королю.
Однако младшие сыновья королей часто основывали небольшие государства, вырубая леса и устраивая там свои усадьбы и поселения. Оттого возникало великое множество малых королевств. Эти мелкие короли имели полную королевскую власть, собирали дань, созывали тинги, вели войну и наследовали свои королевства по прямому колену от отца к сыну. Однако все они подчинялись власти верховного короля страны.
Конунг имел некоторое количество своих собственных усадеб и, кроме того, получал содержание с хозяйств своих подданных, которые платили ему дань. Дань постепенно переросла в поземельный налог.
Помимо выплаты дани бонды должны были приглашать короля на «кормление» — вейцле. Это означало, что конунг с дружиной путешествовал по усадьбам своих подданных и на месте потреблял, то есть съедал и выпивал, причитающиеся ему продукты — так называемую «съестную подать». Немного странная, на наш взгляд, система, не правда ли? Но она была оправдана самим строем жизни в эпоху викингов. При том уровне развития общества королю было гораздо проще самому приехать с дружиной к тому месту, где находилась «съестная подать», чем перевозить припасы по стране. Одновременно с «кормлением» конунг, разъезжая по стране, мог осуществлять контроль над выполнением законов и производить «инспекцию» подвластных ему территорий.
Однако не следует думать, что король в любое время мог приехать и «объесть» своих бондов. Вовсе нет: законы строго оговаривали время и частоту появления конунга с дружиной в той или иной местности. Так что ни о каком самоволии короля говорить не приходится. Оговаривалось даже количество воинов, которых правитель мог прихватить с собой, отправляясь на кормление. Когда оно превышало определенную цифру, то сокращалось число дней пребывания конунга в гостях. Так, когда норвежский конунг Олав Толстый прибыл в одну усадьбу со 100 дружинниками вместо оговоренных законом 70, то ему было «позволено» оставаться там не три ночи, как предписывал обычай, а всего одну.
Другой важной для государства податью была военная, когда каждая усадьба должна была поставлять воинов в полном вооружении для походов в другие страны или для защиты собственной территории. Если же король не объявлял похода, а оставался дома, то, в соответствии с законом, подданные должны были платить ему налог, возмещающий добычу, которую конунг мог привезти из похода. Такой налог носил смешное имя «хромого ледунга», или «хромого похода», ибо собирался в такое время, когда походы хромали, то есть не происходили вообще.
Королю также платилась некоторая часть виры — как «гаранту» соблюдения законов в стране и общей безопасности.
В случае смерти человека, у которого не было наследников, его имущество также переходило к конунгу. Это было так называемое «мертвое наследство».
На эти доходы и дани, собираемые с покоренных государств, и содержались семья и дружина короля, приносились жертвы языческим богам от имени всего народа и оплачивались прочие государственные нужды.
Дворы королей представляли собой в то время настоящие военные училища. Сыновья богатых бондов и просто свободные молодые люди старались поступать в королевский хирд для обучения военному искусству и снискания славы.
Согласно положению, которое семья юноши занимала в хераде, ей отводились места на скамье за королевским столом. Чем ближе к королевскому месту, тем более почета.
Все воины получали содержание при дворе короля, ездили с ним в его усадьбы, гостили у бондов, имели долю в военной добыче. За подвиги король награждал их оружием, дорогими платьями и золотыми обручьями и мог даже подарить корабль.
Сам королевский двор можно назвать военным отрядом. Достоверно неизвестно количество дружинников конунга, но, вероятно, их было не более тысячи. В случае необходимости дополнительных воинов и корабли поставлял шипслаг. Нередко в королевской дружине встречались иноземцы.
В областях, наиболее подверженных нападениям врагов, для предотвращения набегов и обеспечения достойной обороны назначались особые люди. На содержание их отводилась определенная часть средств, полученных от сбора налогов.
Воевали все — и короли, и бонды, и свободные люди, не имевшие земли в собственности. Все они ходили в морские походы, то есть были викингами.
Викинги привозили домой столько пленных, сколько могло поместиться на их кораблях: рабов везли с южного и восточного берегов Балтийского моря, из Англии, Шотландии, Ирландии, Германии и Франции, даже из отдаленной Испании привозили пленных мужчин, женщин и детей всех сословий, монахов и священников, юношей и девиц знатного рода, дочерей ярлов и королей.
Рабами становились пленники, захваченные в военных походах.
Дети рабов находились в рабском состоянии, как и их отцы. Эти рожденные дома рабы, с детства обученные работам в усадьбе, имели пред другими особенное преимущество и назывались воспитанниками, потому что получили воспитание в доме господина.
В законах обговаривались все «способы», по которым новорожденный ребенок становился рабом. Иногда законы в разных Скандинавских странах и даже областях различались. Так, в Норвегии, если свободная женщина рожала от раба ребенка, она тоже становилась рабыней. Быть сыном рабыни считалось самым ужасным позором. А в Швеции младенец, у которого отец или мать были свободными людьми, тоже становился свободным. Признавали также свободными детей, приживаемых свободнорожденным с рабыней, но во избежание споров в будущем о положении этих детей отец должен был объявить их своими на тинге. Кроме того, если рабыня была не его, а другого свободного человека, отец ребенка должен был возместить хозяину матери ребенка убытки, понесенные им из-за неспособности рабыни к работе во время беременности. А также отец должен был уплатить издержки на воспитание ребенка, находившегося какое-то время после своего рождения в доме господина. Но эти свободные люди, происходя по отцу или матери от рабов, не имели того положения, каким пользовались свободнорожденные, у которых и оба родителя были свободными людьми.
Свободные также могли стать рабами, если не заплатили долги или если опозорили себя низким и бесчестным преступлением, которое мог совершить только раб. Должники, не имевшие возможности уплатить долг каким-нибудь другим образом, делались рабами их заимодавцев до тех пор, пока не рассчитаются работой или если их родичи не внесут за них деньги.
Воры становились рабами обкраденного ими, если не могли возместить ему причиненный ущерб и выплатить государству полагающуюся по закону денежную пеню.
Иногда в рабство продавал, или, вернее, передавал, себя сам человек. Случалось это из-за бедности, голода во время неурожайных годов, а иногда даже из-за ненависти к родным, поскольку претендовать на имущество раба имел право лишь его хозяин, а не родня. Такие люди назывались даровыми рабами и были всеми презираемы, потому что скандинавы считали, что лишь подлый и низкий человек мог добровольно отказаться от свободы. За убийство дармовых рабов платилось всего лишь 3 марки, каждая в 1 лот весом, между тем как за убийство других рабов полагалась пеня от 3 до 4 марок, а за рожденных дома рабов — 8 таких марок
Рабов называли людьми с несчастной судьбой, потому что считали, что удача от таких членов общества отвернулась раз и навсегда.
Рабы выполняли самые тяжелую работу в усадьбе или работы, унизительные для свободных людей: они пасли стада, рубили дрова, жгли уголь, добывали соль.
Служанки-рабыни занимались домашними делами. По известиям саг, их исключительные занятия состояли в том, чтобы молоть муку и печь хлебы.
Самые способные и лучшие из рабов, особенно рожденные на господском дворе, становились надзирателями за другими рабами, главными скотниками и даже иногда получали половину дохода от управляемого ими дела. Они назывались раздавальщиками, потому что раздавали работу и пищу другим рабам.
Хозяин имел неограниченную власть над рабом. Даже в конце XIII века, когда уже утвердилось христианство, хозяин усадьбы или хутора, его жена и дети могли убивать раба или поступать с ним по собственному усмотрению. Законы говорили, что за этот проступок с них не взимается никакого штрафа.
Законы также предписывали, чтобы раб, как лошадь, покупался при посреднике и свидетелях, и если продавец утаивал его недостатки, то обязан был в течение месяца после сделки вознаградить покупателя за все убытки, понесенные им при этой покупке.
Рабов дарили, отдавали вместо денег за пени и вообще поступали с ними, как со всяким другим имуществом.
Раб должен был жениться только с согласия своего господина и потом числился женатым, но дети, прижитые в таких браках, принадлежали не родителям, а их хозяевам. Раб не пользовался властью отца, а брак его не имел того же значения, что браки свободных людей. Женатый раб в законах называется не супругом, а на-ложником, то есть там, кто живет с наложницей.
Даже на волю раб не мог себя выкупить сам, поскольку его имущество считалось собственностью господина. В шведских законах говорится, что, если раба хотели выкупить его родственники, они должны были присягнуть, что вносят выкуп из своего имущества. В случае, если они расплачивались имуществом выкупаемого, господин присваивал его себе как собственность.
С другой стороны, у бесправного раба практически не было и никаких обязательств по отношению к обществу. Так, кроме некоторых оговоренных в законе случаев, раб не мог выступать свидетелем в суде.
Однако когда мать в родах и ее новорожденное дитя умирали и возникал вопрос, кто из них умер прежде, судом принималось во внимание и свидетельство раба. Так же поступали и когда муж, жена и дети утопали все вместе или были сожжены с их домом. По некоторым шведским законам рабыня могла быть свидетельницей на суде, который разбирал вопрос, живым ли родился ребенок. Если домашнее животное причиняло смерть другому такому же или было укушено собакой, то в таких случаях пастух-раб становился законным свидетелем.
Рабы не имели права носить оружие, их не охраняли законы, которые существовали для свободных людей. О человеке, который обращал другого человека в рабство, говорили, что он отнимает у последнего личный мир и безопасность.
Ответственность за поступки раба нес не он сам, а его господин.
Если раб убьет свободного, то, как гласят древние законы, он не называется убийцей его: пеню платит господин. Если раб убьет такого же раба, как он сам, вира взыскивается с того, кому принадлежит убийца.
За убийство свободного человека, совершенное рабом, взыскивается большая вира с его господина, которого также обязывают выдать раба. Если же раб-убийца бежал, то его хозяин платит дополнительную виру.
За удар, рану или побои, причиненные чужому рабу, в пользу его господина взыскивается та сумма, в какую оценена была жизнь раба.
Если же хозяин раба отказывается платить за совершенное им преступление и предлагает выдать преступника для казни, какую назначит обиженный, тогда раба в дубовом ошейнике вешают на столбе у двора господина: повешенный должен был оставаться там до тех пор, пока не отгниет ошейник. За срезку этого дубового ошейника взимался громадный штраф. Как полагают историки, столь жестокое наказание для хозяина (смердящий труп его раба) было избрано для того, чтобы отучить владельцев треллей «отлынивать» от выполнения обязательств по проступкам их рабов.
Само слово «трелль» считалось одним из самых обидных ругательств. Всякий, назвавший так свободного, подвергался одинаковому наказанию с виновным в содомском грехе.
Смерть от руки раба считалась самой позорной.
В сагах часто говорится, что душа раба уже видна при первом взгляде на его лицо. Сама жизнь рабов, полное их бесправие и абсолютная униженность должны были до такой степени уязвлять и разрушать душу что человек постепенно мог потерять все свои лучшие качества. Трусость, вероломство, леность считались отличительными свойствами рабов. Когда в одной из песен «Старшей Эдды» королю Гуннару принесли сердце раба Гьялле, он сразу увидел, что это сердце труса — так оно дрожало от страха.
На Севере держали не более рабов, чем было нужно для полевых работ и других занятий. Золото и серебро, земля и рабы, звериные рога и постель считаются в шведских законах главными ценностями бондов.
Однако с рабами никогда не обращались жестоко без нужды. Законы обязывали хозяев заботиться о воспитании детей рабов. Если господин хотел доказать свои права на раба, рожденного в его доме, то должен был принять присягу и подтвердить ее клятвой свидетелей и 12 посторонних лиц, что этот раб на его дворе родился, питался молоком матери, покрыт был одеждой и лежал в колыбели.
На всяких пирах, в торжественных случаях, например при жертвоприношениях, сговорах, свадьбах, поминках, скандинавы не обделяли угощением и рабов. Известен даже случай, когда рабы, пируя на зимнем празднике, по оплошности дали убежать пленникам.
За рукоприкладство по отношению к рабу во время пира взыскивалась такая же цена, как и за рукоприкладство по отношению к свободному человеку
Добрые господа не только позволяли рабам иметь собственные сбережения, но и позволяли выкупаться на волю трудовыми деньгами.
У Эрлинга Скьяльгсона, знатного и сильного норвежского бонда, в усадьбе постоянно работало не менее тридцати рабов. Он назначал им поденную работу, а после окончания ее, в остальное время, вечером и ночью, они могли работать на себя. Эрлинг даже дал им землю для посева хлеба. Доходы, получаемые с продажи зерна, он также оставил треллям. А спустя некоторое время назначил цену, за которую они могли выкупить сами себя из рабства. Многие выкупились уже на первый или на другой год, и все, имевшие даже небольшую удачу в делах, освободили себя на третий год. На вырученные деньги Эрлинг купил новых рабов. Но вольноотпущенников он тоже оставил и принимал к себе наемными работниками: одних послал ловить сельдей, других охотиться; некоторые вырубили леса, обработали землю и поставили там себе дворы. Так он помог многим.
После рассказа об Эрлинге становится понятно, почему в сагах часто встречаются сообщения о привязанности рабов к господам. Многие трелли получали свободу за верность, способность к самопожертвованию, спасение хозяина и прочие подвиги.
Когда хозяин или кто-нибудь другой, с его согласия выпускавший на волю раба, решал объявить об этом публично, он брал трелля с собою на тинг, объявлял его мир и безопасность, принимал раба в свое семейство и тем самым слагал с себя ответственность перед обществом за его поступки. После того вольноотпущенник мог быть истцом и ответчиком и приносить присягу.
Однако раб не полностью освобождался от своего хозяина, который должен был за ним приглядывать, и сохранял некоторую зависимость от прежнего господина.
Если же трелль оказывался неблагодарным или непочтительным к господину, то в наказание опять становился рабом. В одном из законов перечисляются преступления, за которые вольноотпущенник снова обращался в рабство: если он поступал неприязненно с прежним господином, соединялся с его врагами, свидетельствовал против него перед судом для чужих выгод, не доказывал ему свое уважение и преданность.
Даже сын вольноотпущенника, в случае проступка против прежнего господина или его детей, присуждался к вторичной уплате выкупа за свою свободу.
Скандинавы считали также, что вольноотпущенник, не умевший пользоваться или прилично распоряжаться домашним хозяйством, не мог быть хорошим гражданином.
Отпущенники вообще составляли низший «разряд» свободных людей, поскольку в обществе того времени полагали, что переход от рабства к свободе должен быть постепенным, оттого-то дети отпущенников имели больше прав, чем их отцы.
В сагах встречается только один пример, когда рабы стали представлять опасность для свободных людей. У Ауна Старого был раб по имени Тунни, которому господин безгранично доверял и сделал его хранителем сокровищ. После смерти Ауна его сын, Эгиль конунг, снова стал обращаться с Тунни, как с рабом. Тогда Тунни бежал из усадьбы, прихватив с собой драгоценности покойного Ауна, и сколотил шайку преступников из таких же рабов. Они нападали на хутора, убивали и грабили. Эгиль решил было убить Тунни, но раб оказался проворнее и сам чуть не убил его. Тунни еще семь раз пытался убить хозяина, пока Эгиль, наконец, не уехал в Данию к королю Фроди Смелому и только с его помощью одолел и убил Тунни.
Свободные люди называются в законах людьми, имевшими право носить оружие, или честными людьми. Как рожденные с правами, полагавшимися свободным людям, они назывались свободнорожденными или имеющими родню. Вольноотпущенники, составлявшие «прослойку» между свободными и рабами, назывались получившими свободу, а рабы — людьми без удачи. Лица, имевшие высокое или княжеское достоинство, назывались почетные люди. В числе их первым был король, почему и сан его назывался высочайшим. Почетные звания носили и ярлы, и даже епископы, со времени их появления в стране. Все прочие, как бы ни были знатны или богаты, даже королевские сыновья, пока не получили титула конунга, и сыновья ярлов, если не занимали отцовской должности, причислялись к людям, не имевшим высокого звания.
Скандинавы очень дорожили высоким происхождением и считали высочайшей честью и удачей быть потомками знаменитого семейства. Все, у кого в родне были знатные и сильные люди, назывались знатного рода. Сыновей ярлов называли рожденными от ярла. Но эти высокие звания не давали их обладателям никаких преимуществ перед другими свободными людьми: на всех лежали одинаковые обязанности по отношению к обществу и государству, а сыновья ярлов становились ярлами благодаря собственным заслугам или королевской милости. Потомки людей знатного рода должны были своим поведением и подвигами способствовать упрочению семейной славы.
В древности было много сильных семейств как среди знатных родов, так и среди бондов. Однако различие в значении и положении постепенно привело к государственному неравенству. Некоторые семейства получили особенное влияние в государстве: так образовалось родовое дворянство. Однако расслоение общества произошло уже во времена рыцарства.
В эпоху викингов государства на собственных территориях ими только создавались, а аристократическая анархия раннего Средневековья уступала место монархии европейского типа, опиравшейся на Церковь.
В эпоху викингов датчане занимали Сканей (Сконе) и прилегающие к нему острова. На севере, на Скандинавском полуострове, готы занимали одноименную область. Шведы были оттеснены на восточное побережье и в Страну озер.
О королях, правивших этими народами, мы почти ничего не знаем. Правда, легенда сохранила имена некоторых из них, но не донесла до нас описания их подвигов. Ивар Видфамме, прозвище которого буквально значит Широкие объятия, царствовал будто бы в легендарные времена над всеми странами Севера, включая и Англию. Все его владения унаследовал сначала его внук, Харальд Хильдитанн, затем его счастливый соперник Сигурд Кольцо. Ясно, что легенда перенесла на этих племенных вождей некоторые черты из истории Кнута (Кнуда или Канута) Великого.
Другие лица более реальны. Таков, например, Рагнар Лодброг, о котором упоминают и саги, и англосаксонские хроники. Подлинная же история, и то лишь южной оконечности Скандинавского полуострова, начинается только с появления франков на нижней Эльбе.
12-01-2014 12:47 PM
Найти все сообщения Цитировать это сообщение
Лада Не на форуме
Выпускница Школы
******

Сообщений: 2,793
Зарегистрирован: Mar 2012
Рейтинг: 1058
Сообщение: #5
RE: Наталия Будур. Повседневная жизнь викингов IX–XI века.
Франкские летописцы впервые упоминают о датчанах в связи с историей саксонских войн. Видукинд несколько раз отправлялся в Ютландию (Йотланд) искать помощи. Франки проникали туда по его стопам и обложили данью некоторых датских вождей. В следующем веке немецкие короли возобновляют эти экспедиции, но единственным результатом их усилий является успешное распространение христианства. В X веке основываются подвластные гамбургской кафедре епископства Шлезвиг, Орхус и Оденсе, и датские короли принимают христианство.
В Дании около 935 года появился правитель, который смог объединить раздробленную страну. Это был конунг Горм Старый, основатель династии, пережившей все Средневековье. Он сделал своей столицей датский город Йеллинг. Но «отцом» датского государства считается Харальд Синезубый (940–985), сын Горма. Около 970 года он установил протекторат над Южной Норвегией, но датское владычество в Норвегии продлилось недолго. Харальд же начал обращение данов в христианство, но процесс этот был завершен лишь к первой трети XI века.
Сын Харальда Синезубого Свейн Вилобородый (985–1014) известен прежде всего своими викингскими походами и военной реорганизацией датского государства. Ко времени его правления относится строительство больших круглых лагерей по подготовке викингов. Он одерживает ряд побед над норвежцами, шведами, вендами и облагает англосаксонское королевство Этельреда датской податью.
В 1014 году ему наследовал его сын Кнут. Именно благодаря военным преобразованиям Свейна стало возможно полное торжество Кнута Великого (Могучего или Старого) над англами. Конунг Кнут почти не бывал в Дании, предпочитая жить в Англии, тем не менее он имел в родной стране столицу — город Лунд на полуострове Сконе (Сканей). Там находился монетный дом с английскими работниками, и там же жил епископ.
При его воцарении из 800 тысяч датчан христианство исповедовали, по преданию, лишь 40 тысяч. Он смог окрестить датчан почти поголовно. Кроме того, Кнут предпринял попытку прекратить частные войны, призвал в Данию множество англосаксонских священников, ремесленников и архитекторов и пытался сделать из своей страны вторую Англию. Влияние англосаксонской цивилизации не ограничилось одной Данией. Удачные войны Кнута в Швеции и Норвегии распространили ее достижения по всему Северу.
После смерти Кнута, последовавшей в 1026 году, его обширная держава распалась. Норвегия, которую он одно время покорил, отделилась без всякой борьбы. Англия в 1042 году перешла к англосаксу Эдуарду Исповеднику, а в 1047 году, после смерти Магнуса Норвежского, внука Кнута Великого, прекратилась древняя династия Скьельдунгов, которые вели свой род от Одина. Свейн Эстридсен, племянник Кнута Великого, положил начало новой династии Эстридсенов. Именно при нем в Дании появилась постоянная столица.
Свейн Эстридсен получил власть по окончании тридцатилетней смуты, вспыхнувшей после смерти Кнута в 1035 году. Он и завершил формирование датской монархии. Конунг Свейн основал столицу в городе Роскилле, где чеканили монету, завязал дипломатические отношения с Западной Европой, принял у себя немецкого священника Адама Бременского и предоставил миру первые достоверные сведения о Скандинавии. Он реорганизовал епископат так, что все датское королевство оказалось разделено на 9 епархий. Свейн переписывался с папой Григорием VII, что создавало ему, как мы бы сейчас сказали, «хороший имидж».
В 1095 году Лунд становится резиденцией архиепископа, юрисдикция которого простирается на весь Север. Духовенство в это время уже достаточно могущественно, чтобы вступить в открытую борьбу с королем.
Что касается внешней политики, то датские короли пользуются мирными «перерывами», когда на время прекращаются войны и вторжения вендов, чтобы предпринять все новые и новые попытки вернуть себе Англию.
С Вальдемара Великого (1137–1182) начинается новый период завоеваний, обращенных на Восток; он овладевает Арконой, святилищем вендов на острове Рюгене (Руяна), Юлином на острове Волин. Легенда приписывает ему основание Данцига и перенесение датской резиденции из Роскилле в Копенгаген, откуда было удобнее охранять новые датские владения.
Что же касается Шведского королевства, то оно образовалось позже всех других скандинавских государств. Первые более или менее достоверные известия изображают Швецию разделенной на две большие части, которые до конца Средних веков сохраняют своего рода автономию. Это — собственно Швеция (Свеаланд), область озер, и, к югу, — Геталанд или Готия. Сканей (Сконе) и Галланд принадлежали Дании, Бохуслен на западе — Норвегии; на севере кочевали одни лапландцы.
В какую эпоху соединились Свеаланд и Геталанд — мы не можем сказать. Воспоминание о тех временах, когда Геталанд вел отдельное существование, еще живет в исландских сагах и в англосаксонской легенде о Беовульфе, короле Геталанда, жившем, по преданию, в VIII веке. Как бы то ни было, когда Ансгарий посетил Швецию (836), Геталанд не имел отдельного короля. Зато на соединенном престоле Швеции и Готии короли часто сменялись. В течение нескольких лет Ансгарий видел трех королей: Бьерна, Энунда и Олава. Так как трое позднейших королей из династии Инглингов носят те же имена, то можно думать, что короли, которых знал Ансгарий, также принадлежали к этой династии.
История возвышения Инглингов известна нам лишь по преданиям, в которых рассказывается о войнах мелких королей с более могущественным королем древней Упсалы (Уппсалы), главного святилища Одина в Швеции. В них же говорится и о походах в Страну эстов и Англию, благодаря которым в конце X века образовалась обширная северная (Шведская) держава под властью Эйрика Победоносного.
Достоверная история Швеции начинается лишь с воцарения сына Эйрика, Улофа Шетконунга (Олава Шведского). В 1008 году в Вестеръетланде он принял христианство вместе с большей частью своего народа. Он привез в Швецию англосаксонских монетчиков. На первых монетах, отчеканенных в Швеции, красуется его изображение. Он является и королем-просветителем, и королем-воином. Он воюет с Норвегией, завоевывает ее вместе с Данией, но вскоре теряет.
Его потомки сохраняли престол несколько долее века. Весь тот период наполнен гражданскими войнами; быть может, они были вместе с тем и религиозными войнами.
Как бы то ни было, в царствование Сверкера Старшего (1130–1156) христианство окончательно утверждается в стране. Основывается множество новых епископств, в том числе и в Упсале. По просьбе короля святой Бернард посылает в Швецию монахов основать здесь первые монастыри. Швеция становится христианской страной и готовится, в свою очередь, выступить в крестовый поход против восточных язычников.
Гражданские войны, вспыхнувшие после смерти Сверкера, несколько замедлили это завоевательное движение. Геталанд и Свеаланд отделяются друг от друга. Сын Сверкера царствует в Готланде, тогда как жители Свеаданда выбирают себе в короли Эйрика, «доброго и богатого бонда», как характеризуют его хроники.
Эйрик (1156—1160) правит так же, как правил Сверкер. Его прозвали Святым и Законодателем, и он, подобно Сверкеру, распространяет христианство.
После его смерти снова начинаются междоусобия.
С 1160 по 1250 год все попытки объединить страну не давали положительного результата из-за непрекращающегося соперничества двух династий — Стейнкилей и Сверкеров, представители которых все время чередовались на шведском престоле. Настоящая столица (Стокгольм) и централизованная «администрация» появились в Швеции лишь в середине XIII века.
Дания и Швеция с самого начала были государствами с более или менее точно определенными границами, с центрами, указанными географическим положением каждого из государств: столица Дании лежала на берегу Сунда Швеции — на берегу озера Меларен.
Напротив, Норвегия в те далекие времена занимала огромную территорию, гораздо большую, чем занимает она в настоящее время. На севере ее границы доходили до Бьярмии, до берегов Белого моря; на юге — простиралась почти до датского Сконе.
Объединять эту обширную страну начал в IX веке конунг Харальд Прекрасноволосый (ум. ок. 940).
Он сверг множество мелких конунгов (в том числе, по преданию, и Ролло, основавшего затем Нормандское герцогство) и завоевал Исландию, Фарерские и Шетландские, Оркадские и Гебридские острова, часть Шотландии и Ирландии и остров Мэн.
Этот конунг умер около 933 года, оставив престол своему сыну Эйрику Кровавая Секира, выросшему при дворе англосаксонского короля Этельстана.
Законы Харальда были первой попыткой вывести королевский род из-под общего для всех норвежцев закона о наследстве. До Харальда недвижимое имущество конунга считалось одетом — усадьбой, которая должна была быть разделена между наследниками-сыновьями в определенных пропорциях. Харальд, установив единовластие, отдал страну в управление своему сыну.
К сожалению, сыновья Харальда Прекрасноволосого не продолжили его начинания. Они стали бороться друг с другом, а самому талантливому и знаменитому из них — Эйрику Кровавая Секира — была уготована судьба лишь правителя Йорка в Англии.
Другой сын Харальда, Хакон Добрый после вступления на престол стал обращать своих подданных в христианство. На народном собрании в Тронхейме он объявил, что все норвежцы должны принять крещение, поститься в пятницу и соблюдать воскресенье. Народ возроптал, вспыхнули мятежи, англосаксонские священники были убиты, и Хакон Добрый умер в 960 году, потерпев в своих начинаниях полную неудачу.
Слава просветителя Норвегии досталась другому потомку Харальда Прекрасноволосого, Олаву Тюггвасону (ок. 995—1000). Посетив в Новгороде князя Владимира, побывав затем и в государствах Западной Европы, он около 995 года вернулся в Норвегию, обратил в христианство все население южной части страны, но погиб в войне с датчанами.
Крещение Норвегии завершил его сын Олав, известный в истории под именем знаменитого викинга Олава Харальдссона (Толстого). После смерти он был канонизирован христианской Церковью и получил имя Олава Святого (1016—1030). Он объединил Норвегию и крестил ее. Сам он был обращен в новую веру в Руане на обратном пути из своего самого крупного похода.
История Норвегии в XI и XII веках представляет лишь запутанную вереницу войн: то шведы и датчане, соединяясь, делят между собой Норвегию, то норвежцы завоевывают Оркнейские острова, нападают на Ирландию и вторгаются в Шотландию, правда без особых успехов.
Одной из замечательнейших экспедиций этого рода был крестовый поход короля Сигурда Крестоносца (1103—1130) в 1183 году. Выйдя из Тронхейма с 60 кораблями, он отправился на зимовку в Англию, где был хорошо принят королем Генрихом I (1100—1135). Из Англии Сигурд отправился в Галисию, поддержал графа Португальского против мавров, попутно разграбив Лиссабон. Некоторое время он провел на Балеарских островах, погостил в Сицилии у норманнского герцога Рожера, затем отправился в Святую землю, взял Сидон и вскоре после того вернулся на Север через Константинополь, где получил богатые подарки от императора, и Германию. Крестовый поход, продолжавшийся три года, был настоящим походом викинга, с той разницей, что на этот раз норвежцы грабили почти исключительно мусульман.
В продолжение этого времени Норвегия процветала, а ее столица Тронхейм считалась большим городом. По свидетельству Адама Бременского, город был украшен церквами и посещался огромным количеством людей. Действительно, церкви играли большую роль в усилении благоденствия Тронхейма, ибо в одной из них покоилось тело короля-мученика, святого Олава, к раке которого ежедневно стекались паломники со всего христианского мира.
Другими крупными городами в Скандинавии того времени были Хедебю в Ютландии (Йотланде), южнее города Шлезвиг, Бирка в Швеции на озере Меларен и Скирингсаль в Южной Норвегии на западном берегу Осло-фьорда.
Хедебю являлся самым крупным из трех городов и важным торговым узлом на пути с балтийского побережья Ютландии на западное ее побережье. Название его буквально означает «город язычников». В Хедебю была удобная гавань с причальными мостками, а сам город защищал со стороны суши полукруглый вал из земли и дерева около 1300 метров длиной и высотой до 11 метров. Город планомерно строился вдоль реки, пересекавшей территорию Хедебю с запада на восток, и от нее были сразу же отведены каналы. Улицы с деревянными настилами располагались под прямым углом к реке или параллельно ей. Каждая улица представляла собой череду огороженных четырехугольных усадеб. Археологи установили, что горожане занимались гончарным делом и выработкой железа из болотной руды, ткачеством и работой по кости, чеканкой монет и производством стекла, изготовлением бронзовых украшений и филиграни. Город несколько раз переходил из рук в руки — им попеременно владели даны и шведы, а около 1050 года Хедебю разграбил и практически уничтожил норвежский конунг Харальд Суровый (1046–1066).
Другим большим городом эпохи викингов был шведский город Бирка. Он стоял на пути «из варяг в греки» на небольшом острове Бьерке на озере Меларен в 30 километрах от современного Стокгольма. В городе находилось три гавани, но все они замерзали зимой. Тем не менее торговля шла и в суровое время года — купцы везли товары к кораблям по льду. В ходе раскопок были найдены специальные топоры для рубки льда, обувь с шипами для передвижения по льду и костяные коньки. В эпоху викингов уровень воды поднимался на пять метров выше сегодняшнего, и суда могли выходить из Бирки к Балтийскому морю через систему рек и каналов.
Бирка также была защищена от нападения с суши полукруглым земляным валом. На юге городские усадьбы примыкали к скалистому плато, на которое было не так-то просто взобраться. Адам Бременский писал: «Бирка часто подвергается нападениям морских разбойников. И когда жители горда не могут защититься от негодяев оружием, они прибегают к хитрости. Они преграждают вход в гавань, в которую часто наведываются разбойники, на расстоянии 100 или более стадий[18] большими нагромождениями камней, которых не видно под водой. Вход в гавань становится равно опасен для разбойников и для самих жителей».
И Бирка, и Хедебю были основаны около 800 года. Но свое существование Бирка прекратила раньше Хедебю — предположительно в последней четверти X века. Причины ее исчезновения неизвестны. После Бирки самым крупным торговым узлом на Балтике становится шведский остров Готланд.
Норвежский город Скирингсаль, который был «отрыт» археологами на месте поселка Каупанг во внутренней части Осло-фьорда, также имел гавань и через него шел путь из Хедебю и Бирки на запад.
Ученые называют Скирингсаль не настоящим городом, а его эмбрионом, «городской туманностью», которая при определенных обстоятельствах могла «сгуститься» в настоящий город. Однако этого по ряду причин не произошло.
На смену Хедебю, Бирке и Скирингсалю явились другие города, игравшие активную роль в северной торговле, — Сигтуна, Шлезвиг, Волин, Новгород, Гданьск, Гамбург.

Примечания

15
В начале эпохи викингов появляются особые весы со складным коромыслом и стандартизированные гирьки: побольше — сферические с двумя плоскими сторонами — и поменьше — многогранные. Точки и другие знаки показывали их вес. Подобные весы и гирьки были не скандинавским и даже не европейским изобретением, а пришли в Европу из исламского мира.
16
Подобное же время мира наступало и в другие, оговоренные законом, сроки. Так, по шведскому закону «гуталаг», любой человек был неприкосновенен во время праздников и за полмесяца до всеобщего сева.
17
Пер. О. А. Смирницкой.
18
Один стадий равен приблизительно 200 метрам.
12-01-2014 12:49 PM
Найти все сообщения Цитировать это сообщение
Лада Не на форуме
Выпускница Школы
******

Сообщений: 2,793
Зарегистрирован: Mar 2012
Рейтинг: 1058
Сообщение: #6
RE: Наталия Будур. Повседневная жизнь викингов IX–XI века.
Глава третья
МОРАЛЬ И НОРМЫ ПОВЕДЕНИЯ


Мы уже говорили о воинской доблести викингов и их представлениях о чести. Теперь самое время поговорить об этом и о других нормах поведения подробнее.
Норманны действительно всегда были благородны и честны в бою. Доброе имя и слава являлись целью всей жизни викинга, который боялся не столько смерти, сколько обвинения в трусости. В сагах часто говорится: «Слава о человеке живет всего дольше». А в «Речах Высокого» из «Старшей Эдды» сказано: «одно… вечно бессмертно: умершего слава».
Нарушение клятвы или обета верности и тем более сознательное предательство считались для людей той эпохи страшными грехами, которые влияли и на репутацию потомков труса и предателя. Викинги, выражаясь высоким стилем, боялись запятнать свою честь.
Обман считался страшным преступлением. А ложь — одним из самых недостойных деяний для свободного человека. Лжеца казнили точно так же, как и клятвопреступника: в водах подземной реки в скандинавском языческом аду их ждала смерть от утопления, которая повторялась до бесконечности. Действительно, страшная участь — тонуть и никак не захлебнуться и не избавиться от ужаса смертной агонии!
Люди в те времена настолько были честны и благородны, что при заключении договора или клятвы в залог не требовали ничего, кроме честного слова и крепкого рукопожатия.
Распри и раздоры нередко оканчивались тем, что один из соперников отдавался в руки другого, предоставляя ему право назначить себе наказание.
Так поступил Торкель сын Амунди, убивший Эйнара Кривой Рот, брата ярла Торфинна. Несмотря на то, что конунг Олав, как об этом рассказывается в «Саге об Олаве Святом», помирил Торкеля и Торфинна, Торкель пришел к ярлу, «склонил свою голову ему на колени и сказал, что может делать с ним все, что захочет». Ярл удивился и отвечал, что конунг помирил их. На что Торкель заметил, что не может уехать из страны, не заручившись поддержкой Торфинна. Ярл оценил такой поступок, назначил виру за брата и, как и просил его Торкель, назначил свои условия. С тех пор между ярлом и Торкелем воцарилась дружба.
Суровые и часто без меры жестокие в бою — но в бою открытом! — викинги никогда не могли посмеяться над незнакомым человеком. Считалось, что у насмешника рано или поздно вырвет язык тролль.[19] За насмешки вызывали на поединок.
Не меньше осуждалась и вспыльчивость, ибо она свидетельствовала об отсутствии выдержки и хладнокровия. Но также считалось «дурным тоном» раздражать вспыльчивых. Была даже пословица: «Кто поумнее, тот и уступит!»
Мстить сразу после убийства родича или друга считалось делом постыдным. Чем дольше человек выжидал удобного случая для мести, то есть чем меньше он находился в состоянии аффекта, тем большую выдержку он проявлял и тем лучше исполнял свой долг. В «Саге о Греттире» говорится: «Только раб мстит сразу, а трус — никогда!»
В современном обществе существует пословица: «В доме повешенного не говорят о веревке». Этот принцип свято соблюдался и скандинавами в те далекие времена. Они никогда не обсуждали с человеком его несчастий, а если уж и заговаривали об этом, то только с целью предложения помощи.
Не менее позорным делом, чем трусость, было и воровство. Интересно, что люди той эпохи четко разграничивали воровство и грабеж. Викинги занимались грабежом — но делали это открыто и никогда не скрывали своего имени и не закрывали лица. Они вели себя благородно и были честными грабителями — во всяком случае, сами они считали именно так. А вот воровство было делом постыдным, ибо совершалось втихую и выдавало в совершившем его человеке лукавство, трусость и низость. Исландец Херд, как о том рассказывается в «Саге о Херде и островитянах», очень сердился, что названый его брат, Гейр, воровал. «По мне, — сказал он, — лучше уж грабить, когда ничего другого не остается» — и заплатил выкуп хозяину украденного быка и за его убитых исподтишка людей, и за само животное.
Итак, викинги должны были быть мужественными, смелыми, неустрашимыми и говорить и действовать в открытую. Кроме того, они были обязаны заботиться о своих товарищах, семье и отчизне.
Они не хотели покидать своих друзей и честных противников даже после смерти. Долгом выживших на полях сражений воинов считалась забота о погребении павших с обеих сторон, какой бы смертью они ни умерли.
Норманны боялись расстаться с жизнью вне поля боя — не совершив подвига, который остался бы в памяти поколений. Ибо умерших на полях сражений валькирии — девы битв, — в соответствии с представлениями того времени, относили в чертоги верховного бога Одина, а умершие в мирное время отправлялись в подземное царство богини Хель.
В те времена было абсолютно невозможно заставить человека принять решение под действием грубой силы, ибо люди предпочитали смерть бесчестию. Кто хотел добиться желаемого результата, тот должен был склонить человека на свою сторону путем разумных доводов.
Героическая этика древних германцев считала смерть достойнее и желаннее, чем бесславное и бессильное существование, тем более что переход в мир иной не означал полного уничтожения человека, а совершенный достойным образом, то есть, как мы уже говорили выше, на поле брани, гарантировал умершему достойное же существование в Вальгалле. Кроме того, умерший продолжал жить в приумноженной им родовой славе и памяти потомков, в названном его именем мальчике.[20]
Особым бесчестьем считалась для воина смерть от старости. В «Саге о Греттире» рассказывается о смелом Асмунде из Скалы, который умер от старости, что позволило его недругу насмехаться над ним и сказать: «Незавидная выпала доля воину: он задохся, как собака, в печном дыму». Объясняется такое отношение к старости очень просто: смысл жизни в мире викингов понимался как служение роду, соблюдение его чести и умножение его славы. Человек калечный, больной, слабоумный или старый оказывался малоценным членом общества, потому что не мог служить его основным целям.
«Смерть на соломе» — так еще называлась в сагах смерть от старости или от болезни, ибо умершего, по обычаю, перекладывали на пол, на расстеленную там солому. Умершие от старости попадали не в Вальгаллу, а в мрачное царство великанши Хель. Поэтому, чтобы отправиться в палаты Одина, где пируют павшие воины, старые викинги просили проткнуть себя копьем, а в более позднее время копьем протыкали трупы. В «Саге об Инглингах» говорится, что, когда Один умирал от болезни в старости, «он велел пометить себя острием копья и присвоил себе всех умерших от оружия», и отныне так делали все, кто хотел «посвятить себя Одину».
Свидетельства о ритуальных убийствах стариков и больных есть во многих источниках, в частности в «Войне с готами» Прокопия Кесарийского. Он пишет о германском племени герулов: «У них не полагалось продлить жизнь стариков или больных, но всякий раз, как кого-нибудь из них поражала болезнь или старость, он обязательно должен был просить своих родственников возможно скорее устранить его из числа живых. Тогда его родные, навалив большую и высокую кучу дров и положив этого человека на самый ее верх, посылают к нему кого-либо из эрулов, но только не родственника, вооруженного ножом. Полагается, чтобы убийца этого человека не был ему родственником. Когда убийца их родича возвращается к ним, они тотчас же поджигают всю кучу дров, начиная с самого низу, когда костер потухнет, они, собрав кости, тотчас же предают их земле».[21]
В основе ритуальных убийств лежат не только «духовные» причины, но и побудительные мотивы чисто практического свойства: в древнем обществе есть возможность прокормить строго определенное количество членов рода.
Однако не стоит думать, что для норманнов старость была лишь достойна осуждения. Почтенный возраст в эпической литературе ассоциируется с мудростью, и Один всегда изображается стариком.
В сагах также встречаются примеры трогательной заботы о стариках, что было совершенно обычным делом. Так, в «Саге о людях из Лаксдаля» говорится, что «Торарин был человек смелый и всеми любимый, и жил он у своего тестя Торстейна, потому что Торстейн уже приближался к концу своей жизни и нуждался в их заботах».
Подобные «разногласия» в источниках позволяют исследователям сделать вывод о том, что в повседневной жизни норманнов забота о наиболее слабых членах общества постоянно имела место, но была сугубо частным делом.
В сагах есть указания на истинно глубокие и трагические чувства, хотя и считается, что древнескандинавские литературные памятники лишены описания эмоций. Приведем лишь два рассказа о горе людей «эпохи саг»:
1. «Еще рассказывают, что когда Бадвара хоронили, Эгиль, сын его, был одет так: чулки плотно облегали его ноги, на нем была красная матерчатая одежда, узкая в верхней части и зашнурованная сбоку И люди рассказывают, что он так глубоко вздохнул, что одежда на нем лопнула и чулки тоже».
2. «Однажды Сигват проходил через деревню и услышал, как некий муж громко оплакивал свою умершую жену, бил себя в грудь и рвал на себе одежду, рыдал, говоря, что охотно умер бы сам».
В сообществах викингов особыми узами бывали связаны побратимы. Юноши, выросшие вместе, или воины, испытавшие друг друга в сражениях, часто совершали обряд побратимства. Они заключали нерушимый союз.
Обряд побратимства происходил в торжественной обстановке и с соблюдением определенных ритуалов.
Этот обряд состоял в том, что нужно было пройти под полосой дерна, отделенной от земли и «подвешенной на копьях» с вырезанными на них рунами — древними магическими письменами.
Вот как этот обряд описан в «Саге о Гисли»: «Вот идут они на самую середку косы и вырезают длинный пласт дерна, так, что оба края его соединяются с землей, ставят под него копья с тайными знаками такой длины, что стоя как раз можно достать рукой до того места, где наконечник крепится к древку. Им, Торгриму, Гисли, Торкелю и Вестейну, надо было, всем четверым, пройти под дерном. Потом они пускают себе кровь, так что она течет, смешиваясь, в землю, выкопанную из-под дерна, и перемешивают все это, кровь и землю. А потом опускаются все на колени и клянутся мстить друг за друга, как брат за брата, и призывают в свидетели всех богов».[22]
Мы видим, что, пройдя под своеобразной «аркой», побратимы приносили клятву верности, призвав в свидетели богов, и смешивали на земле кровь из надрезов на кисти. Затем названые братья вставали на колени и прикасались к смешанной с кровью земле, а потом, встав с колен, обменивались рукопожатием.
Побратимы давали клятву верности навек. Они обещали друг другу всегда прийти на помощь и защитить названого брата в бою и мирной жизни. Окончив же ратные труды, они всегда старались жить по соседству, всячески помогая друг другу.
В случае гибели одного названого брата второй всегда обязывался поддерживать его семью — и самое главное, всегда мстил за убийство побратима.
Названое братство было союзом людей, давших взаимную клятву во всех жизненных обстоятельствах и опасностях защищать друг друга, никогда не ссориться и не поддаваться на подстрекательства окружающих. Вместе отправлялись они в морские походы, в схватках с неприятелями ставили рядом свои корабли; если же оба находились на одном корабле, то один всегда становился впереди, возле мачты, где происходила самая жаркая битва.
Однако иногда в сагах встречаются и примеры коварного поведения названых братьев. Так, в «Саге о людях из Лаксдаля» рассказывается о побратимах Болли сыне Торлака и Кьяртане сыне Олава из Исландии. Не удалось им сохранить своей дружбы — и во многом благодаря жене Болли, угрожавшей разводом мужу. Болли решился на вероломство, хотя Кьяртан говорил всем, что «Болли, его названый брат, никогда не покусится на его жизнь». Тем не менее вместе с другими исландцами он напал на побратима, и было их пятеро против двоих. Когда же Болли напал на Кьяртана, сказал тот ему: «Теперь ты, родич, сдается мне, собираешься совершить низкий поступок. Но я не пойду на подлость и лучше приму от тебя смерть, чем убью тебя», — и с теми словами отбросил прочь оружие. Ничего не сказал ему Болли, нанес смертельный удар безоружному. Но тут же раскаялся в содеянном, подхватил Кьяртана и положил его голову себе на колени. Так Кьяртан и умер в объятиях Болли. После его смерти Болли объявил, как полагалось то по закону, о совершенном им убийстве.
Такие преступления против законов братства редко встречаются в сагах: они считались делом неслыханным.
Подобно дружбе, и ненависть норманнов была неистовой. Всякий, дороживший уважением других, не мог хладнокровно сносить обиды или оставлять без отмщения смерть друга либо родственника. Немного мужества и мало утешения ожидали от того, кто никогда не видел крови. «Никогда не видел ты человеческой крови» — было позорным упреком для мужчины. Даже в детских играх не уважали мальчиков, не убивших хотя бы одного зверя.
Иногда даже во время детских игр происходили смертоубийства. Так случилось со знаменитым скальдом Эгилем Скаллагримсоном. На двенадцатом году жизни «Эгиль был очень силен в борьбе, вспыльчив и горяч, и все отцы просили своих сыновей уступать ему в спорах». Как-то той зимой была многолюдная игра в мяч на поле у реки Хвиты. Эгиль приехал на игры вместе со своим родичем Тордом сыном Грани. Эгилю пришлось играть против своего одногодка — мальчика по имени Грим сын Хегта, который во время игры оказался сильнее Эгиля. Когда Эгиль попытался стукнуть Грима, последний поколотил обидчика да еще прибавил, что еще больше задаст задире, если тот не научится хорошо себя вести. Эгиль обиделся, но смолчал, зато пошел к Торду сыну Грани и рассказал ему, что произошло. Торд дал Эгилю секиру, которую держал в руках. Вместе они пошли туда, где играли мальчики. Эгиль подбежал к Гриму и рассек ему голову. Грим умер на месте. Когда же они вернулись домой, то отец Эгиля, Скаллагрим, был им недоволен, зато мать сказала, что из ее сына вырастет отличный викинг и что надо ему дать боевой корабль, как только он немного подрастет. Через год отец во время игры убил Торда сына Грани, но Эгиль сумел отомстить ему и убил управляющего усадьбой отца, которого тот очень любил.
Вспышки горячности в детях нравились родителям больше слабой боязливости, не предвещавшей никаких храбрых подвигов. Обыкновенно говорили: «Лучше бейся с врагами, а не будь труслив!» «Храбрым не станет стареющий воин, коль в детстве был трусом», — говорится в «Старшей Эдде».
Отомстивший за друга и брата, северянин всегда оставлял в ране убитого врага свой меч или копье, ибо оружие в то время было своеобразной визитной карточкой человека, по которой его всегда было легко опознать.
Викинги столь ценили храбрость, силу и мужество противников, что нередко враги, не смогшие одолеть друг друга в бою, становились назваными братьями.[23]
Обычным явлением в Скандинавии в те времена была кровавая месть. Часто убивали не самого убийцу, а его наиболее уважаемого родича. Кровь могла быть смыта только кровью. Не отомстивший за убитого оставался навек опозоренным. Сыновья не могли собрать поминки, не потребовав мести за отца.
В обычае было сожжение врага в его доме. Об этом часто рассказывается в сагах. Самая известная из таких саг — «Сага о Ньяле». Однако когда мстители искали преступника в доме, то приказывали удалиться оттуда женщинам и детям: нападение на безоружных и беззащитных считалось делом постыдным. Тем не менее, когда домочадцы отказывались оставить своего мужа и отца в беде и покинуть дом, ничто уже более не мешало пришедшим сжечь их вместе с мужчинами-воинами.
Обвинение в убийстве беззащитных было оскорбительным. Так, в «Саге о Греттире» рассказывается, что, когда Греттир, высокорослый и сильный исландец, услышал, что ярл Свейн бежал из Норвегии, а к власти пришел конунг Олав Харальдссон, он решил отправиться в плавание к берегам Норвегии в надежде снискать у конунга почет и славу не хуже прочих. Когда он на торговом корабле прибыл на север Норвегии, то ночью разыгралась буря и путешественники с трудом причалили к берегу. Торговые люди, бывшие на корабле, погибали от холода. На другой стороне бухты они увидали огонь и попросили Греттира, чтобы он, как человек сильный и искусный, переплыл через бухту и достал огня. Он исполнил просьбу, переплыв пролив в надетом на голое тело плаще, подпоясанном лыком, и сермяжных штанах. Когда он вышел на берег, то плащ так заледенел и встал колом, что Греттир стал казаться прямо великаном. Когда Греттир вошел в дом, то находившиеся там люди очень испугались и стали бросать в него горящими головнями, и огонь распространился по всему залу. Схватив горящую головню, исландец ушел к своим спутникам. Они похвалили его отвагу. Когда же на другой день они узнали, что дом на берегу бухты сгорел, а на пепелище валяется много человечьих костей, то обвинили Греттира в том, что это он сжег дом с находившимися в нем людьми. Торговые люди прогнали его и стали везде распространять о нем дурные слухи. Тогда Греттир понял, что дела его плохи, и отправился к конунгу Олаву, чтобы просить у него защиты.
Сила против силы и удар за удар были житейскими правилами норманнов. Они могли вырезать «красного орла»[24] на спине врага, но совершить насилие над слабым или умертвить его считалось постыдным.
В обществе викингов месть индивидуальная превращалась в родственную месть на протяжении нескольких поколений — своеобразную вендетту.
Однако сам процесс объявления убийства и преследования убийцы родичами покойного строго «регламентировался». Жизнь родового общества была достаточно скудной и тяжелой, и потеря каждого человека ощутимо сказывалась на благосостоянии усадьбы или семьи. В Скандинавии природные условия были очень суровы, жизнь проходила на грани выживания, а потому общество просто не могло себе позволить кровавой резни своих членов. Отсюда — регулирование законом преступлений и наказаний.
Совершивший убийство должен был сразу же отправиться на двор ближайшей усадьбы и прилюдно объявить об этом. Если же в ближайшем доме жили родичи убитого, то убийца должен был дойти до следующего двора и сделать свое признание там.
Наследство убитого считалось «резервным фондом» для отмщения убийце.
Тем не менее убийство могло быть смыто не только кровью, но и выплатой виры — выкупа. Часто дело улаживалось простой сделкой. Сумма выкупа регулировалась законом.
Кроме того, закон стремился развести убийцу и родичей убитого, чтобы дать им время «остынуть». Когда об убийстве было объявлено и дело собирались рассмотреть на тинге или альтинге, то убийца должен был оставить свою усадьбу и отправиться «в ссылку», то есть уйти в малонаселенную местность — в горы или в лес. С ним обязаны были бежать отец, сын и брат. Уходили они в изгнание на сорок ночей.
По прошествии года убийца мог вернуться в родную усадьбу и без опаски, что его настигнет рука мстящих за убитого родичей, отправиться на тинг и предложить там выплатить виру. Если выкуп казался семье убитого неприемлемым по тем или иным причинам, то дело оставляли без «рассмотрения» до следующего тинга. Убийца на другой год повторял свое предложение и поступал так три раза в три года.
Но в случае отказа семьи убитого принять виру убийца, с момента первого же их несогласия, оказывался в смертельной опасности — его объявляли вне закона, и он должен был вновь удалиться из дома.
Вира являлась довольно заманчивым предложением для землевладельцев, ибо хоть как-то восполняла нанесенный хозяйству урон, вызванный потерей работника и кормильца, однако принятию денежного возмещения мешали понятия о чести и достоинстве викингов, ибо они считали бесчестьем брать деньги за пролитую кровь родича. Для них самым важным было не запятнать семейную честь. Они считали, что если отомстить за убийство, а не взять деньги, то это будет хорошим уроком другим потенциальным убийцам и заставит их задуматься о своих планах, ибо всегда легче заплатить за совершенный проступок деньги, а не отдавать собственную жизнь.
Уважая это чувство долга и понятие о чести, закон объявлял принявшего виру чистым от бесчестья. Помимо этого, преступник с двенадцатью родичами должен был в присутствии свидетелей объявить, что сам бы также удовлетворился выплатой выкупа в подобной ситуации. Такая клятва называлась клятвой равенства и лишала преступника и его родню возможности издеваться над семьей убитого и обвинять их в трусости. Обиженная сторона, в свою очередь, приносила клятву примирения и уже не могла преследовать убийцу.
Денежные выкупы существовали в разных «видах». Некоторые из них убийца сам выплачивал ближайшему родственнику убитого, а некоторые собирались всей семьей убийцы и таким же образом распределялись между родичами убитого.
Если же убийца или семья убитого чувствовали себя в опасности и после примирения, то они имели полное право, в соответствии с законом, требовать, чтобы, когда родичи одного семейства приходят в гости или по делам к представителям другого рода, с обеих сторон давались заложники для обеспечения мира.
Нас не могут не поражать «кровавые» изображения событий, которые героями сказаний воспринимались как само собой разумевшиеся и законные — вспомним хотя бы убийства из «Песни о Нибелунгах», из сказания о кузнеце Виланде (Велунде) или из героических песен «Старшей Эдды». Но было бы ошибочно считать подобные убийства проявлением жестокости или особенной жажды крови людей того времени. Заметим, что подобные деяния, как правило, не сопровождаются мучительством, пытками умерщвляемого или надругательством над его трупом.
У древних скандинавов вообще не было понятия «убийство как таковое», а существовали разные «уровни» убийства — открытое убийство, убийство из долга чести, убийство в бою.
Существовали даже два слова для обозначения убийства.
Словом тбгй называлось «позорное убийство», то есть убийство, о котором совершивший его либо не сообщил окружающим, либо оно состояло в том, что был убит спящий, либо оно было совершено ночью, либо еще каким-либо другим неподобающим образом.
А слово vig обозначало убийство в бою или «открытое убийство», о котором совершивший его сообщал немедленно, не далее чем у третьего дома, и, таким образом, мог быть преследуем по закону или заплатить виру (выкуп) родичам убитого.
Само по себе убийство далеко не всегда являлось злом, очень часто оно было необходимой защитой, ибо в обществе того времени не существовало тюрем и полиции, и люди были вынуждены сами заботиться о собственной безопасности.
Описания смерти или убийства в героических сказаниях и других произведениях средневековой литературы часто могут звучать для современного человека не просто удивительно, но и трагикомично, как, например, это описано в древнеисландской «Саге о Ньяле». Во время битвы у Коля Эгильссона была отрублена нога у бедра, «он стоял некоторое время на другой ноге и смотрел на обрубок своей ноги. Тогда Кольскегг сказал: "Нечего смотреть. Так оно и есть: ноги нет". И Коль упал мертвым на землю».
Такое изображение, по словам М. И. Стеблин-Каменского, прежде всего отображает героический идеал поведения воина, а не действительность, и веру в то, что и после смерти человек продолжает существовать, только уже в загробном мире.
Законы северянами строго соблюдались. В них они видели залог собственной безопасности и безопасности своей семьи и хозяйства. Для соблюдения доброго порядка в областях страны находились специальные судьи, которые в случае нарушения закона немедленно созывали тинг или передавали дело на альтинг. В каждой четверти, на которые делился хирд, был четвертной судья. А все четвертные судьи починялись судье области — лагману, который всегда был одним из самых уважаемых людей в стране.
Человек, объявленный вне закона на местном собрании, мог немедленно «обжаловать» решение на «вышестоящем» тинге. Кроме того, он считался объявленным виновным только в пределах той области, где проходило собрание.
Словом, у людей эпохи викингов была возможность подавать кассационные жалобы и добиваться признания своей правоты в судебном порядке. Невероятно, но факт: строго регламентированное общество морских разбойников было истинно демократическим!
С течением времени в каждой области возникали собственные законы, которые, естественно, строго соблюдались. Управление каждой области такими своими «родными» правилами и законами, которые основывались на обычаях и традициях северных народов, всячески поддерживалось самими гражданами.
Законам должны были подчиняться все — даже короли. И в случае невыполнения конунгом законов страны к нему могли быть применены те же «штрафные санкции» и наказания, что и к обычному гражданину. Хотя конунг и был первым человеком в стране, тем не менее он не обладал неограниченной властью. В одном из сводов законов записано: «Если конунг убьет человека в его доме, то всем в стране посылается боевая стрела и все должны пуститься по следу конунга и убить его».
Древние норманны верили во всесильную судьбу, властвующую над богами и миром по ее неизменным уставам. Никакая сила, никакой разум не могли ей противиться. Каждый из воинов древнего Севера своим образом действий и мыслей выражал то убеждение, что все происходит по законам судьбы, какие бы ни встречались препятствия. «Я не считаю того за невозможное, если так определила судьба», — говорит Харальд Прекрасноволосый Ингемунду Торстейнсону, когда он открывает королю предсказание ворожеи, что он, Ингемунд, в свое время покинет свою усадьбу в Норвегии и поедет в Исландию. «Никто, — прибавил король, — не избегнет участи, назначенной роком».
В сагах и песнях часто встречаются такие утверждения: «Ни к чему не приведет сопротивление судьбе»; «Никто дальше не пойдет, если судьба не захочет»; «Определение судьбы хоть не скоро придет, но никогда не минует»; «Своей судьбы не избегнешь»; «Никому нет прибыли сражаться с роком». Как пел умирающий Орвар Одд:
Никак я не скрою
От храброго мужа,
Что пользы не будет
В боренье с судьбою!
Урд, Верданди и Скульд (Судьба, Становление и Долг) — три всеведущие девы, называемые норнами и живущие в чертогах Одина под сенью ясеня Иггдрасиль. Они «располагали участью» всех вещей и назначали людям срок жизни. Их определения были неизбежны. Скульд, младшая из норн, с валькириями гунной и Ротой, посылалась Одином во все сражения, чтобы избирать воинов, которые будут убиты: кого не выбрали эти девы, срок того еще не пришел, потому что «всем урочное время дано».
Были еще и другие норны, присутствовавшие при рождении младенца, чтобы назначить ему время жизни: одни — из рода богов (асов), другие — из рода светлых альвов, а третьи — из рода темных алъвов. Они являлись младенцу при его рождении, назначали ему судьбу, потом не разлучались с ним и охраняли его; почему саги и называют их фюльгья — спутниками. У разных людей и норны разные: сильные, даровитые и знатные имели сильных духов-спутников; но чем менее отличался человек происхождением и способностями, чем ограниченнее был круг его действий, тем бессильнее были его фюльгьи.
Предчувствия, сны и другие знамения считались средствами, с помощью которых боги сообщали людям свою волю и предопределяли судьбу человека. Всякое важное событие в сагах предвосхищается знаменательными сновидениями. Если норманну грезились умершие родные, он верил, что это их души; если являлась женщина, птица или другое животное, то это была фюльгья человека, приходившая, чтобы предостеречь его или возвестить будущее.
В архаических культурах внешний мир и его обитатели мыслятся потенциально враждебными человеку, и нарушение хрупкого равновесия «своего» и «чужого» миров расцениваются чаще всего как вмешательство злых сил из мира иного.
С другой стороны, человек и сам может спровоцировать эту агрессию умышленным или неосторожным проступком.
В обществе, где все поведение людей строго регламентировано, где поступают только так, как делали всегда, из поколения в поколение, любое нарушение или отклонение от принятых норм поведения, особенно если речь идет о неправильном выполнении обрядов или о клятвопреступлении, вреде родичам или предательстве интересов рода, чревато тяжелыми последствиями для всего коллектива, ибо открывает «границу» между «своим» и «чужим» мирами, вносит хаос в их отношения и соответственно делает мир людей уязвимым для враждебных сил.
Запреты даны «свыше», и люди просто принимают их как некую данность, как установленный издавна, испокон веков порядок вещей. Это традиция, которая лежит в основе всей культуры архаического общества.
В сагах часто встречается формула «у него не было удачи» или «он был неудачник». Фактически вся «Сага о Греттире» построена на том, что он неудачник и гибель его неминуема. В данном случае речь идет вовсе не о современном понятии «удача — неудача», а о смысловом «поле», в которое включены такие категории, как сила жизни, сила счастья и потенциальная удача. Об «удаче» в сагах говорится не только в отношении конкретного человека, но и целого рода. Человек теряет свою удачу, как только нарушает связи с «коллективом», преступает границу тех норм поведения, которые приняты в обществе, а потому он обречен на гибель. Он оставался один на один с враждебными силами Иного мира и был совершенно беззащитен. Именно такой человек мог легко стать жертвой колдовства, то есть добычей вредоносных сил из мира чужого. Как правило, такой человек рано или поздно погибал — от ран ли, от болезни, от колдовства. Чтобы противостоять колдовству и стать вновь здоровым душой и телом, необходимо было вернуть удачу, для чего и свершались различные магические ритуалы.
Но судьба в представлении викингов — не безликий рок, а в некотором смысле внутреннее предназначение человека. Человек должен проявить свою волю, не оставаться пассивным. Ее даже можно передать другому. В наибольшей степени удача присуща конунгу. Независимо от его личных качеств она обеспечивала процветание стране и благополучие подданным. Удача конунга материализуется в его подарках — кольце, запястьях, оружии, и потому герои саг старались не расставаться с ними, ее можно передать и словами, как это делает конунг Олав Святой, говоря своим дружинникам: «Не сомневайтесь, я буду всей душой с вами, если это сможет вам помочь, и пусть моя удача будет со всеми вами».
Благословения и добрые желания считались особенно важными для успеха в предприятии. Напротив, проклятия, ругательства и угрозы предвещали несчастье. К числу нехороших примет принадлежала также обмолвка в разговоре.
Древние скандинавы вообще думали, что слова, произнесенные однажды, непременно исполнятся.
Итак, викинги жили по строго, раз и навсегда, определенным законам, нарушение которых было чревато гибелью всего общества, ибо влекло за собой хаос и беззаконие.
Подобные правила существовали и в частной жизни каждого члена общества, даже в таком личном деле, как семья и брак.
12-01-2014 04:00 PM
Найти все сообщения Цитировать это сообщение
Лада Не на форуме
Выпускница Школы
******

Сообщений: 2,793
Зарегистрирован: Mar 2012
Рейтинг: 1058
Сообщение: #7
RE: Наталия Будур. Повседневная жизнь викингов IX–XI века.
Примечания

19
Тролль — сверхъестественное существо, которое живет в горах, лесу или под землей, охраняя свои несметные сокровища, и предстает в обличье карлика или великана.
20
Согласно обычаю, ребенка, родившегося после смерти отца, называли по отцу, если отец был жив — по деду или ближайшему прославленному родственнику мужского пола. Считалось, что «удача» умершего переходит к новорожденному.
21
Пер. С. Кондратьева.
22
Пер. О. А. Смирницкой.
23
Ритуал побратимства, то есть прохождение под пластами дерна, обладал, по мнению скандинавов, такой священной силой, что мог выполнять функцию очистительной присяги.
24
Это делалось, как уже говорилось, следующим образом: возле становой кости вонзали меч в тело, отрезали все ребра до самых бедер, выгибали их наружу и вынимали легкие.
12-01-2014 04:06 PM
Найти все сообщения Цитировать это сообщение
Лада Не на форуме
Выпускница Школы
******

Сообщений: 2,793
Зарегистрирован: Mar 2012
Рейтинг: 1058
Сообщение: #8
RE: Наталия Будур. Повседневная жизнь викингов IX–XI века.
Глава четвертая
СЕМЬЯ И БРАК


Женщина во времена викингов пользовалась особым уважением и обладала особыми правами. Вряд ли можно говорить о некоей феминизации общества древних скандинавов, хотя многие современные «гендерные» исследователи говорят, что знаменитая скандинавская независимость женщин уходит корнями как раз в эпоху викингов.
Правильность поведения и красота женщины были для викингов особенно приятны, если соединялись со здравым умом, с чувством собственного достоинства и твердым духом. Скандинавы верили, что у мужественных женщин будут такие же дети. Знаменитый конунг Рагнар Лодброг говорил: «Я выбрал для своих сыновей такую мать, которая передала им свое бесстрашие». Во многом внимание мужчин к таким неженским качествам матерей своих будущих детей объяснялось тем, что жители Севера надолго покидали свои усадьбы, отправляясь в дальние походы, и воспитывать будущих воинов приходилось женщинам.
Но и девушки внимательно выбирали себе женихов. Для них было важно, чтобы будущий муж проявил себя на поле брани, доказал свою храбрость и честность в бою. Причем молодость часто считалась недостатком жениха. Так, в одной саге норвежская королева Ингибьерг, делая выбор между двумя претендентами на свою руку, отдает предпочтение пожилому конунгу Геттрику и отказывает красивому и молодому конунгу Олаву. Она сравнивает их с двумя деревьями: одно уже дало прекрасные плоды, а другое едва выпустило весенние листочки. «Глупо, — прибавляет она, — выбирать неясное будущее». Регнвальд ярл, склоняя Ингигерд, дочь Олава Шетконунга, выйти замуж за норвежского конунга Олава Толстого (Святого), много рассказывал ей про его подвиги и славу и о том, как за одно утро он взял в плен пятерых конунгов, «лишил их власти и присвоил их владения».
Остававшиеся дома и никогда не ходившие в военные походы мужчины, будучи даже богатыми и красивыми, никогда не пользовались у знатных и гордых девиц успехом.
Необходимым условием брака было равенство брачующихся сторон. Астрид, сестра конунга Олава сына Трюггви, хотела подождать еще несколько лет другого брака, но не выходить за человека без «почетного звания».
Точно так же отвечала жениху Рагнхильд, дочь конунга Магнуса Великого, когда дядя, конунг Харальд Суровый, обручил ее с Хаконом сыном Ивара. «Часто приходится мне чувствовать, что нет больше на свете моего отца, конунга Магнуса! — сказала она. — Особенно же чувствую я это теперь, когда сделал мне предложение простой бонд, хоть и хорош он собой и искусен во всем. Будь жив конунг Магнус, не отдал бы он меня за меньшего по званию человека, чем конунг! Так что трудно ожидать, что пожелаю я выйти замуж за человека невысокого рода».
Когда же оба жениха, о которых мы рассказали выше, получили отказ, они поняли, что есть единственный способ жениться на гордячках — стать ярлами. И если Олав Толстый сам даровал будущему родичу высокое звание, принудив Астрид пойти за него замуж, то Хакон получил от конунга Харальда Сурового отказ, ибо в стране был уже один ярл, и уплыл в Данию, где стал «ведать защитой страны от викингов». Он прославился в боях и через некоторое время вернулся в Норвегию. В то время умер старый ярл, и конунг Харальд даровал Хакону звание ярла и выдал за него замуж Рагнхильд, ибо теперь Хакон стал обладать и высоким званием, и воинской славой.
Итак, равенство положения, воинская доблесть и высокое звание были желательными, если не необходимыми, условиями брака. Разница же в положении могла стать причиной развода. Прежде всего таким поводом стремились воспользоваться мужчины знатного рода. В сагах есть много примеров, когда конунг или ярл, влюбившись в знатную женщину, решал развестись со своей женой, не столь высокого происхождения. Очень часто именно происхождение было основной причиной окончательного решения. Так, в сагах рассказывается, что конунг Рагнар Лодброг хотел развестись с Кракой, дочерью норвежского бонда, чтобы жениться на Ингибьерге, дочери шведского конунга, но, когда Крака открыла ему, что она дочь славного героя, Сигурда Победителя Дракона, и настоящее имя ее Аслауг, Лодброг оставил ее у себя и не поминал больше об Ингибьерге.
Девушки, имевшие отца и братьев, не могли решить свою судьбу сами. Порядочная дочь всегда предоставляла отцу и старшему брату право выбора себе мужа.
Однако редко когда родичи неволили девиц и в большинстве случаев старались прислушиваться к их мнению. Хозяином в доме и старшим в семье всегда был отец. Его слушались не только дочери, но и сыновья, какими бы знатными воинами они ни были.
Независимыми были только вдовы, не имевшие отцов, и девушки-сироты. Они имели право собственного согласия на брак, и, в соответствии с законами, сын не мог выдавать мать замуж против ее воли. Но даже вторичные браки вдовых дочерей, воротившихся в отеческий дом, если отец их был еще жив, зависели исключительно от него.
Только отец мог выдавать дочь замуж. После его смерти, если у него были наследники, это право переходило к его шестнадцатилетнему сыну, который выдавал замуж также и сестер. Только за неимением сына мать имела право выбирать дочери мужа.
Впрочем, если двадцатилетняя девушка два раза напрасно просила позволения своего опекуна выйти замуж, то могла сама обручиться с третьим женихом, посоветовавшись наперед с кем-нибудь из родных, прилично ли для нее это супружество.
Когда же отцы (или опекуны) принуждали своих дочерей, то ничего хорошего из этого не выходило. Об одном таком случае рассказывается в «Саге о Ньяле». У исландца Хаскульда была дочь Халльгерд Длинноногая. Она отличалась красотой и учтивостью, но нрава была тяжелого и вспыльчивого. Хаскульд не спросил согласия дочери на брак, потому что побыстрее хотел выдать ее замуж за богача Торвальда. Гордая Халльгерд возмутилась, ибо почувствовала себя «выданной за первого встречного». Однако отец был неумолим. Он сказал Халльгерд: «Я не буду менять из-за тебя и твоего глупого честолюбия свои планы. Я решаю, а не ты, раз нет между нами согласия». Халльгерд смирилась и вышла замуж за Торвальда. Однако счастья этот брак новобрачному не принес. Не прошло и полгода, как она смогла сделать так, что Торвальд был убит ее воспитателем.
Жених должен был обратиться к отцу невесты и передать ему предложение. Отправляясь свататься, жених одевался в свое лучшее платье. Свататься никогда не ездили в одиночестве, а только с отцом или ближайшим родственником.
Когда предложение было сделано и принято благосклонно, начинали договариваться о брачных условиях. Жених объявлял, сколько имения назначает будущей жене: это называлось «женским даром». Также он назначал «дружеский дар» (выкуп за жену) будущему тестю, а отец невесты, со своей стороны, выделял дочери приданое, которое было ей вознаграждением за потерю прав на отцовское наследство. Дары и приданое давались золотом, серебром, рабами, домашней утварью и скотом. Усадьба никогда не делилась, и дочери никогда не давался ее «кусок». Делалось это для сохранения в целости и сохранности земельного участка семьи.
«Женский дар» и приданое считались собственностью жены. В случае смерти мужа или развода с ним она была единственной и полноправной хозяйкой этого своего движимого имущества. После смерти женщины дары переходили в собственность мужа и детей, а если женщина умирала бездетной, то ее ближайшим родственникам.
Такой свадебный договор, который назывался «покупкой невесты», аналог современного брачного контракта, по своей сути был настоящей торговой сделкой, потому что по его условиям дочь семейства поступала в собственность мужа. Договор заключался только в присутствии родных с обеих сторон.
После заключения договора переходили к обряду обручения, во время которого соединяли руки жениха и невесты. Знаком совершения помолвки был молот Тора, который клался на колени сидящей невесты, чью голову закрывали покрывалом.
Именно обряд обручения позволил Тору в одной из песен «Старшей Эдды» вернуть себе похищенный великаном Трюмом молот Мьелльнир. Великан спрятал молот в глубинах земли и соглашался вернуть его только в обмен на красавицу Фрейю, которую он хотел взять себе в жены.
Собрались на совет все великие асы,
И богини все также пришли на совет.
Сообща совещались могучие боги,
Как оружие Тора обратно достать?
Хеймдалль молвил слово, из асов белейший,
Он грядущее ведал, подобно ванам:
«Пусть Тор под покровом предстанет брачным,
Ожерельем Брисингов[25] шею украсит.
У пояса пусть ключи забренчат,
И с колен ниспадает женское платье.
Пусть ценных камней на груди будет много,
И невесты убор на голове у него».
Тор возразил, из асов сильнейший:
«Бабою будут звать меня боги,
Если в женское платье я наряжусь!»
Молвил слово Локи, Лаувейи сын:
«Полно Тор, перестань! Не болтай ты пустого!
Скоро йотуны наши края завоюют,
Если Мьелльнира мы возвратить не сумеем!»
И украсили Тора покровом брачным
И Брисингов ожерельем широким.
У пояса связка ключей забренчала,
Складки женской одежды с колен ниспадали.
На груди засверкали блестящие камни,
И невесты убор на главе его был.
И молвил Локи, Лаувейи сын:
«Наряжусь я служанкой, тебя провожу я,
Вдвоем мы отправимся к йотунам в край».
Привели из ограды козлов круторогих,[26]
В колесницы впрягли их для быстрого бега.
Рушились горы, земля загоралась,
Ярый Громовник в Ётунхейм ехал.
И воскликнул Трюм, исполинов властитель:
«Собирайтесь вы, турсы, и скамьи готовьте!
Асы прислали мне Фрейю в невесты,
Ньорда дочь из Ноатуна.
Черных волов мне во двор здесь приводят,
Коров златорогих, Трюму на радость.
Богат серебром я, богат ожерельями,
Лишь Фрейи одной мне еще не хватало».
Вечер настал, пировали турсы,
Брагою щедро гостей угощали.
Быка съел муж Сив[27] и восемь лососей,
И сласти все, что для жен припасли.
И выпил Громовник три бочки меда.
Вымолвил Трюм, исполинов властитель:
«Кто в жизни видел столь прожорливых жен?
Не видел я век, чтоб невеста так ела
И меду так много умела бы выпить!»
Сидела при Фрейе служанка разумная,
И турсу служанка ответила живо:
«Целых восемь ведь дней Фрейя вовсе не ела —
Так страстно стремилась в край Трюма она!»
К невесте подвинулся Трюм — целоваться,
Но, раздвинув покров, отпрянул он в страхе:
«С чего горят очи Фрейи так грозно?
Кажется, словно в них пламя пылает!»
Сидела при Фрейе служанка разумная,
И турсу служанка ответила живо:
«Целых восемь ночей Фрейя глаз не смыкала —
Так страстно стремилась в край Трюма она!»
Явилась тут у Трюма сестра престарелая
И требовать стала от Фрейи дары:
«С своих рук подари ты запястья мне красные,
Ими заслужишь ты милость золовки,
Милость золовки и ласку ее».
Вымолвил Трюм, исполинов властитель:
«Пусть Мьелльнир скорей принесут для обряда,
Положим его на колени невесте —
Во имя Вар[28] освятит наш союз».
Сердце у Тора в груди засмеялось,
Как только увидел Громовник свой молот.
И прежде всех умертвил он Трюма,
Потом и гостей всех, родичей йотуна.
Убил и старуху он, Трюма сестру,
Что выпросила у невесты запястья.
Смерть вместо золота старой досталась,
Вместо подарка — удар молотка.
Так добыл Громовник свой молот обратно.[29]
Брак, совершенный без помолвки, назывался поспешным и слабым и считался незаконным. Всякая законная жена должна быть, по старинному выражению, куплена дарами, или, по словам вестготского закона, даром и словом, то есть быть выданной замуж с согласия отца и совета родных по предварительному соглашению. Она называлась брачной и законной женой, а дети ее становились законнорожденными и имели преимущественное право на усадьбу и имущество отца.
Девушка, вышедшая замуж без обряда, сманенная, похищенная или военнопленная, считалась наложницей, каким бы ни было ее происхождение, и дети, прижитые в таком браке, назывались незаконнорожденными. Когда ярл Регнвальд уехал в Норвегию вместе с Астрид, дочерью Улофа Шетконунга, и без ведома отца обручил ее с Олавом Толстым, Улоф Шетконунг так и не признал этот брак законным и говорил, что ярл отдал его дочь «толстяку в наложницы».
Добрачные отношения с девицами не приветствовались. Так, конунг Харальд Прекрасноволосый, воспылав страстью к красивой дочери финна Сваей, пожелал в первую же ночь после знакомства возлечь с ней. Отец строго ответил королю, что тот может получить его дочь только после обмена брачными клятвами. Нарушение этого правила считалось тяжелой обидой не только невесте, но и всем ее родичам.
Если же во время путешествия сопровождавшему жену друга или чужую невесту викингу приходилось спать с ней на одной кровати, то древний обычай требовал, чтобы они клали между собой меч или доску. Яркий пример такого правила мы находим в «Песне о Сигурде Победителе Дракона» в «Старшей Эдде». Сигурд, чтобы помочь другу жениться на воинственной Брюнхильд, принимает его обличье, на своем волшебном коне преодолевает огненную стену, окружающую жилище невесты, и проводит у Брюнхильд восемь ночей, но ночью на ложе между ними всегда лежал его обнаженный меч, выкованный карликом Регином. Этот же обычай мы находим и во время рыцарства. Так, обнаженный меч лежал на ложе между Тристаном и Изольдой. Историки считают, что средневековый культ Прекрасной Дамы и система рыцарского отношения к женщине возникли под влиянием христианства и прежде всего поклонения Деве Марии — именно из германских обычаев в области брака и семьи. Эти обычаи нашли у скандинавов эпохи викингов наибольшее и полное развитие.
Отец заботился о чести жены, сестры и дочери точно также, как о своей собственной. Девичья честь и целомудрие были не только «лучшим украшением» девушки, но и непременным условием уважения со стороны сограждан и возможности хорошо и удачно выйти замуж.
Даже такой знак внимания со стороны кавалера, как легкий поцелуй, мог быть достаточным основанием, чтобы отец девушки потребовал, в соответствии с законами того времени, взимания с шутника большого штрафа — и это при условии, что поцелуй произошел по взаимному согласию «сторон». Если же поцелуй был сорван юношей против желания девицы, то меры наказания ужесточались. И виновника могли приговорить даже к изгнанию с родины.
В древне шведском законе написано: «Если возьмешь женщину за руку, плати полмарки в случае жалобы ее, если возьмешь за руку — восемь марок, если за плечо — пять, за грудь — целый эйрир». Вот так скандинавы блюли честь своих сестер и дочерей. В законах были прописаны даже наказания за порванное платье или сорванную с головы повязку!
Древние законы Швеции называют падшую девушку женщиной, зависящей от милосердия отца и матери. Родители могли поступить с ней так, как считали нужным: или прощали ее, или лишали прав честной дочери.
В Скандинавии ранние браки не были в обыкновении. Конечно, случалось, что замуж выходили и пятнадцатилетние девушки, однако такие случаи были очень редки. Как мы уже говорили выше, девушки во времена викингов отличались гордостью и разумностью и предпочитали подождать хорошего жениха, даже если ждать приходилось долго. Как правило, замуж выходили не ранее двадцатилетнего возраста, а женились после достижения двадцати пяти, а чаще всего тридцати лет.
Случалось, что брак откладывался на долгие годы. Время отсрочки определялось при обручении: обыкновенно свадьбу откладывали на три года, в тех случаях, если невеста была очень молода или жених отправлялся в важное путешествие или морской поход. В таком случае девушка считалась названой женой.
Если жених не являлся по истечении оговоренного срока, невеста могла выйти за другого. Однако случалось, что жених задерживался долее определенного времени, невеста выходила замуж, и тут нежданно-негаданно являлся нареченный муж. Смыть оскорбление в таком случае могли либо кровью, либо выплатой виры. Особенно тяжелым оскорбление было, если нареченная жена выходила замуж за другого жениха до окончания отсрочки. В таком случае молодого мужа ждала смерть, если только ему самому не удавалось первому убить нареченного мужа.
Однако за девушкой все-таки оставляли право изменить свое решение. В одном шведском законе позднейшего времени говорится, что если «чувство женщины переменится» после законного обручения, то она обязана возвратить обручальные дары и заплатить 3 марки виры и, сверх того, для восстановления доброго имени жениха должна подтвердить в присутствии двенадцати мужчин, что «она не знает никакого порока или недостатка за женихом и его родней и не знала того во время его сватовства и обручения». Тот же закон имел силу и при нарушении обещания со стороны жениха, но в этом случае дары невесте назад не возвращались. Если законно обрученная невеста три раза в течение года отказывалась выходить замуж за своего жениха, то он собирал родных и брал ее силой, где бы ни нашел, но она считалась законно взятой, а не похищенной.
В те времена, когда похищение девиц и чужих невест принадлежало к числу великих подвигов, поездка обрученной невесты в дом жениха нередко становилась опасной. Поэтому жених обыкновенно посылал за ней вооруженную дружину друзей и родичей. Они должны были взять девушку под свою защиту и отвезти к супругу. Такая дружина называлась дружиной невесты. Возглавлял ее дружка. Когда дружина невесты прибывала в дом ее отца, то первым делом требовала от хозяина гарантий мира и безопасности. После полученных гарантий приехавшие посланцы жениха отдавали хозяину усадьбы оружие и седла, которые запирались в особом помещении. Дружка вместо жениха принимал приданое невесты. После нескольких дней пиршеств дружина невесты вместе с ней, ее отцом и близкими родными ехала в дом жениха, где и справлялась свадьба. Вечером невеста торжественно провожалась на брачное ложе. На другой день, в вознаграждение за девственность, жених делал ей подарок, называвшийся утренний дар.
С этого утра невеста становилась законной женой и хозяйкой усадьбы. Ей передавалась связка ключей от всех строений. Связка всегда находилась у хозяйки, и только она, полновластная правительница в усадьбе, решала все хозяйственные вопросы: в ее ведении были заготовка провианта и приготовление еды, стирка и уборка, починка платья, тканье и вязание. Именно она отдавала приказы служанкам, работникам и рабам.
В древнескандинавском языке были специальные слова, которыми обозначались права и обязанности хозяйки усадьбы: это «заведывание» ключами и домом, или внутреннее управление усадьбой. Существовал еще и особый правовой термин — внешнее управление домом. Но это уже было обязанностью хозяина.
Именно мужчина, хозяин усадьбы, решал вопросы покупок и продаж чего бы то ни было, поездок к родным и на тинги, вопросы замужества дочерей и женитьбы сыновей. Поскольку родовые связи были очень сильны в те далекие времена, то женщина всегда стремилась поддерживать связь со своими родичами и очень часто в спорных вопросах принимала сторону отца и братьев. Поэтому муж старался не особенно часто отпускать жену к отцу. Кроме того, жена без спроса не могла оставаться у своих родных более назначенного мужем срока.
Муж мог наказывать жену так, как хотел. Однако он рисковал, в случае нанесения жене тяжелого оскорбления, столкнуться с ее родичами, у которых было законное право вмешиваться в ее жизнь в случае необходимости. Если у жены были на то серьезные основания, она могла обратиться за помощью к отцу или старшему брату и всегда получала ее. Неверного мужа или мужа, избившего жену, в лучшем случае могли призвать к ответу на тинге, а в худшем — убить.
С женщинами находили постыдным не только драться, но и даже браниться. Оправданием «колотушек» могло служить только беспутство жены.
Женщины во времена викингов умели бороться за свои права и не боялись показаться смешными или нелепыми в глазах окружающих. Так, в «Саге о Ньяле» рассказывается об Унн дочери Мерда, которая не боялась признаться отцу (а впоследствии вынести дело о разводе на всеобщее обсуждение) в том, что ее муж «не может быть ей мужем, и нет ей от него никакого прока, как от мужчины, хотя во всем прочем он не отличается от других».
Женщины викингов были не только хранительницами очага, но также древних обычаев и традиций, а часто и семейной чести. В сагах есть великое множество примеров, когда именно женщины подстрекали своих мужей отомстить за поруганную честь рода кровью и не брать виру — презренный металл.
Женщины, в случае необходимости, готовы были сами возглавить дружину и вмешаться в «боевые действия», принимая самые неожиданные решения.
Так, в «Саге о Греттире» рассказывается, что однажды хозяева хуторов в Исландии, которые ограбил Греттир, схватили его и решили повесить. Проезжавшая мимо Торбьерг, хозяйка с Озерного Фьорда, была, как говорит сага, «женщиной недюжинной и большой мудрости». Она решила вмешаться в творившееся, по ее мнению, бесчинство, ибо не гоже было «людишкам» без особого рода вешать такого знатного человека, как Греттир, хоть и была бы ему такая казнь «по заслугам». Однако отпустить просто так Греттира она не захотела, а потому потребовала от него клятвы «не бесчинствовать более на Ледовом Фьорде» и «не мстить никому из тех, кто участвовал в нападении» на него. Когда Греттир дал ей такую клятву, тогда Торбьерг освободила его и пригласила погостить у нее в усадьбе до приезда мужа. Это, как говорит сага, «очень прославило ее по всей округе». Но подобный поступок вовсе не обрадовал ее мужа Вермунда — и он потребовал от жены объяснений. «Я сделала так потому, что было у меня на то много причин, — отвечала ему Торбьерг. — И первое, что тебе будет больше почета, раз у тебя жена на такое отважилась. Кроме того, Хрефна, родственница Греттира, того бы хотела, чтобы я не допустила убить его. А третье, что и сам он великий герой во многом». Вермунд остался доволен объяснением жены и отвечал ей: «Всем ты мудрая женщина, и прими от меня благодарность».
Женщина пользовалась многими правами в обществе. Она могла унаследовать права вождя общины и при этом могла оставить себе «должность» жреца местного храма. Так, в одной из саг рассказывается о женщине по имени Стейнвер, которая была жрицей в храме и содержала его на собственные пожертвования и пожертвования прихожан.
Женщина могла владеть собственностью и управлять ею. Она могла наследовать землю не только после смерти мужа, но и после смерти детей, у которых не было иных близких наследников. В некоторых областях Скандинавии дочь могла претендовать на наследство родителей наряду с сыновьями. А мужчина мог считаться законным отпрыском королевского рода и претендовать на престол, если королевские предки были у него в роду только по материнской линии.
С женами викинги не только предпочитали не ссориться, но случалось и так, что были среди них «подкаблучники». В «Саге об Олаве Святом» рассказывается о Торберге сыне Арни, который согласился спрятать в своей усадьбе исландца Стейна сына Скафти против собственной воли, поскольку исландец был объявлен вне закона конунгом Олавом. Однако Торбергу пришлось укрывать преступника только потому, что так захотела его жена Рагнхильд, пригрозив, что если уедет Стейн, с ним уедет и она, и ее сын Эйстейн Тетерев. Укрывательство исландца было поставлено Торбергу в вину не только посторонними людьми, но и ближайшими родичами. А его брат Финн сказал, что «плохо, когда верховодит женщина и когда жена заставляет нарушать верность своему конунгу».
Жены древних скандинавов, как уже стало понятно, отличались суровым характером. Но они умели и любить — любить «до гробовой доски».
Уже стал хрестоматийным пример из «Саги о Ньяле» о верности жены Ньяля Бергторы. Когда сыновей Нья-ля пришли сжечь в доме их недруги, то, в соответствии с кодексом чести викингов, самому Ньялю, уже очень пожилому человеку, и его жене было предложено покинуть дом, потому что «могли они погибнуть в огне безвинные». Но Ньяль отказался, потому что, по его словам, был «человеком старым и едва ли смог бы когда-нибудь отомстить за своих сыновей, а жить с позором не хотел». Бергтора же просто сказала, что «была отдана Ньялю молодой и пообещала ему, что будет у них одна судьба», и предпочла сгореть заживо в доме с мужем и своими детьми и внуками.
Не чужда была женщинам тех далеких времен и ревность. Все в той же «Саге о Ньяле», которую считают одной из самых известных, рассказывается об исландце по имени Хрут. Он зимовал со своим кораблем в Норвегии у конунга Харальда Серая Шкура и стал жить с матерью конунга Гуннхильд, которая была известна своим умением колдовать. Когда же Хрут собрался вернуться в Исландию и жениться там, это вызвало у Гунн-хильд вспышку ревности, и на прощание она обняла Хрута и подарила ему золотое обручье, сказав: «Если моя власть над тобой так велика, как я думаю, то ты не будешь иметь утехи в Исландии с девушкой, которая у тебя на уме. А с другими женщинами ты добьешься, чего хочешь». Так оно и вышло. Хрут не смог жить с женой. «Когда он приходит ко мне, — жаловалась она, — плоть его так велика, что он не может иметь утехи со мной, и, хотя мы оба всячески стараемся, ничего не получается». В результате они развелись. Надо сказать, что колдовство Гуннхильд было направленным, а месть необыкновенно изощренной: с другими женщинами, кроме жены, у Хрута все получалось.
Не менее сильной бывала и любовь мужчин. В «Саге о Гуннлауге Змеином Языке» приводится рассказ о великой любви Гуннлауга и Хельги, которая была обманом выдана замуж за Хравна, который любил ее не меньше Гуннлауга. Он даже пошел на бесчестный поступок и поступил низко, исподтишка нанеся ему смертельную рану лишь потому, что не мог «уступить ему Хелыу Красавицу». После смерти Гуннлауга и Хравна Хельга была отдана отцом замуж за Торкеля, человека богатого и достойного, кроме того, хорошего скальда. Он также очень любил ее и, когда Хельга умерла у него на руках, бросив последний взгляд на подаренный Гуннлаугом плащ, сочинил такую вису:
Умерла сегодня
Добрая жена моя.
На руках у мужа
Богу жизнь вручила.
Без нее в живых мне
Тяжело остаться.[30]
В обществе того времени, как мы уже говорили выше, были разрешены и разводы. Поводом для развода могло быть как недовольство мужа женой, так и наоборот. Однако причины для развода должны были приводиться сторонами очень серьезные.
Если муж отсылал жену домой к ее родным без объяснения причин, то он наносил им смертельную обиду и, кроме того, должен был вернуть приданое жены и обручальные дары, а также все сделанные любым человеком и им самим жене подарки во время брака.
О расторжении брака надо было объявить в присутствии свидетелей у супружеской кровати, потом у главных дверей дома и, наконец, на тинге.
Жена не могла взять с собой при разводе имущество, если совершила преступление или заслужила гнев мужа — например прелюбодеянием. Замужняя женщина, уличенная в этом преступлении, немедленно теряла все свои права и изгонялась из дома в том, в чем была. По предписанию одного закона того времени, «муж должен привести неверную жену к порогу, сорвать с нее плащ и, отрезав у ней половину одежд сзади, вытолкнуть за дверь».
Жены также могли требовать развода. Однако если они покидали дом мужа без достаточной причины, то не могли требовать вернуть им приданое и дары. Мужья могли принудить таких жен вернуться.
В одной саге рассказывается, как Хельги, дочь исландца Торадда, в отсутствие мужа Торгильса ушла от него к отцу, так как ей не нравилось жить с мужем, который был намного старше ее. Когда Торгильс вернулся домой и узнал об отъезде жены, он вооружился и поспешно отправился в усадьбу тестя. Он вошел в дом в полном вооружении и, не говоря ни слова, взял Хельги за руку и увел с собой. Скафти, брат Хельги, хотел было со своими людьми гнаться за ним, как за похитителем сестры, но Торадд сказал ему: «Торгильс взял ему принадлежащее, и потому я запрещаю его преследовать». И Торгильс удержал жену у себя силой. Однажды, когда они сидели на дворе, по двору петух гонялся за курицей и бил ее. Курица отчаянно кудахтала. «Видишь ли эту картинку?» — спросил Торгильс Хельги. «Что ж это значит?» — спросила она. «То же самое может случиться с тобой», — отвечал Торгильс. Тут уж пришлось Хельги умерить свою гордыню, и с тех пор они жили хорошо друг с другом.
Но если муж отказывал жене в необходимом, не заботился о ней и детях, дурно обходился с ней, обижал ее родных или из трусости не хотел помочь им защититься от врагов или исполнить долг чести, то жена имела законные причины искать развода с таким мужем.
В сагах есть много примеров, когда жены разводились с мужьями или угрожали возвратить им ключи, если они не помогали их родным в беде или не защищали честь рода. Бездействие, трусость и невыполнение клятвы почитались ужасным грехом и очень веской причиной для развода.
В «Саге о Херде и островитянах» есть рассказ об исландке Торбьерг, объявившей на тинге, что она погубит всякого, кто убьет ее брата, Херда, хотя ее муж, Индриди, принадлежал к числу злейших его врагов.
Херд не отличался мягкостью характера и особой добротой к сестре. Он даже хотел сжечь усадьбу Индриди и его самого. Он предложил сестре покинуть дом, но она отказалась, сказав, что навсегда останется с мужем. Когда же островитяне и Херд притащили к дому вязанки дров, Индриди и его людям, благодаря вещему сну Торбьерг и заранее подведенному к дому ручью, удалось погасить огонь. Но Херд и тут не успокоился и вместе с другими отвел от дома ручей. Его сестру и ее мужа спасло лишь прибытие подмоги. Однако Торбьерг по-прежнему продолжала защищать брата и объявила во всеуслышание, что будет за него мстить.
Херд вскоре убит был Торстейном Золотая Пуговица. Индриди, который тоже участвовал в той битве, вернулся домой и в присутствии свидетелей рассказал о смерти зятя жене. Торбьерг узнала, что брата ее убили ударом в спину, когда он был безоружен. Вечером, когда супруги отправились спать, Торбьерг попыталась зарезать в постели мужа, но тому удалось перехватить нож и при этом сильно поранить руку. Индриди спросил жену, что надо сделать, чтобы она простила его. Торбьерг потребовала у него головы Торстейна, в противном случае угрожая разводом. На другой день Индриди убил его и принес голову жене. Но Торбьерг согласилась помириться с мужем и быть ему всегда верной женой еще при одном условии: она пожелала взять к себе в дом жену и детей убитого брата. Муж позволил это, и все хвалили поступок Торбьерг, говоря, что она честная женщина.
Кроме того, разводиться «без проблем» жены могли еще и в случае, если супруг обнищал и не мог содержать семью, причинил жене вред или нанес смертельную обиду, а также, если муж вел себя недостойно — например носил женскую одежду. Кроме того, жена имела право потребовать развода, если после свадьбы муж отказывался передать ей ключи.
Разведенные супруги могли вступать во вторичный брак. Если же смерть расторгала брак, оставшийся в живых супруг имел полную свободу вступать в новый союз. Многоженство не было в обычае, однако не считалось нарушением святости брака, если муж имел много наложниц.
Скандинавы очень любили женщин, и конунги и другие знатные люди часто имели большое количество наложниц. Немецкий епископ Адам Бременский даже с негодованием писал, что шведы в соответствии со своим достатком могли иметь не одну, а несколько жен. Однако историки полагают, что речь шла не о законных супругах, а о наложницах или рабынях.
Девушки-рабыни сопровождали дружины норманнов в походах и торговых поездках. Они не только прислуживали своим господам, но использовались и для любовных утех. Кроме того, их основная ценность заключалась в том, что они были товаром, который можно было продать на Востоке намного выгоднее, чем меха или моржовую кость.
Арабский купец Ибн Фадлан, повстречавший «русов» (свеев) на Волге, писал: «Они прибывают из своей страны и строят на берегу реки большие дома из дерева, и собираются в таком доме по десять или двадцать человек, и у каждого — своя скамья, и с ними девушки — восторг для купцов. И вот один из них сочетается со своей девушкой, а товарищ его смотрит на него. Иногда же соединяются многие из них в таком положении один против другого».
Рожденные от таких связей дети считались незаконными, однако в случае необходимости или по желанию отца могли наследовать его имущество и даже усадьбу.
Многих незаконнорожденных детей ждала незавидная участь: по повелению хозяина усадьбы, который часто и был их отцом, их могли утопить или отнести в лес на съедение диким животным. В одной из саг читаем: «Когда Исландия была еще совсем языческой, существовал такой обычай, что люди, которые были бедны и имели большую семью, уносили своих детей в пустынное место и оставляли там». Такой обычай существовал и в других Скандинавских странах.
Очень часто рабы, относившие детей в лес, выбрав место, близкое к какому-нибудь жилью или большой дороге, клали их между камней или в дуплах деревьях, стараясь сохранить младенцам жизнь — и часто преуспевали в этом, ибо случалось, что такие дети, оставшись в живых, бывали заботливо воспитаны теми, кто находил их.
Детей, как тогда говорили, «бросали», если семья, по причине крайней бедности, не могла прокормить ребенка, если младенец был незаконнорожденным, что могло нанести бесчестье семейству, или мать которого по какой-нибудь причине не была любима отцом, или если их рождению предшествовали вещие сны, предвещавшие несчастья и беды, которые придут в семью с новорожденным.
Так, в «Саге о гуннлауге Змеином Языке» рассказывается о рождении у Торстейна красавицы-дочери Хельги. Незадолго до ее рождения отцу приснился сон, который, будучи истолкован одним мудрым норвежцем, гласил, что к Хельге будут свататься два знатных человека, будут биться друг с другом из-за нее и оба погибнут в этой битве. Отец принял решение «бросить» девочку, но мать сохранила ей жизнь, тайком отправив к своей родственнице. Предсказание сбылось — и в свое время из-за Хельги действительно сразились двое знатных людей и оба пали в той битве.
Языческий обычай «выноса» детей продержался в Исландии еще некоторое время после официального принятия там христианства альтингом в 1000 году. В «Саге об Олаве Святом» рассказывается, что «Олав конунг подробно расспрашивал о том, как христианство соблюдается в Исландии. Он считал, что оно там плохо соблюдается, раз законы там разрешают есть конину, выносить детей и делать многое другое, что противоречит христианской вере и что делали язычники».
Однако выносить детей в более поздние времена разрешалось только бедным семьям.
В «Саге о Виги» X века говорится, что во время чрезвычайно жестокой зимы местный священник предложил пожертвовать храму денег, младенцев «вынести», а стариков убить — в силу сложившихся невыносимых обстоятельств жизни и реальной угрозы для сильных членов общества умереть.
После принятия христианства законы всех Скандинавских государств особо «оговорили» системы штрафов за умерщвление ребенка и сам процесс признания ребенка мертвым. Так, в шведском законе «гугалаг» указывается, что каждая роженица должна заранее указать своим родным, где она собирается рожать. В случае гибели ребенка свидетели должны подтвердить, что он умер своей смертью. А вообще, говорит закон, следует вскармливать каждого ребенка, а «не выбрасывать его».
Новорожденного клали в доме на пол, и никто не смел поднять его до тех пор, пока отец не решал, бросить его или принять в семейство. В последнем случае его поднимали с земли и относили к отцу, который брал его на руки, обливал водой и давал ему имя. Это называлось носить детей к отцу.
12-01-2014 09:43 PM
Найти все сообщения Цитировать это сообщение
Лада Не на форуме
Выпускница Школы
******

Сообщений: 2,793
Зарегистрирован: Mar 2012
Рейтинг: 1058
Сообщение: #9
RE: Наталия Будур. Повседневная жизнь викингов IX–XI века.
Само имя служило оберегом, было олицетворенным, значимым и обладало большой силой. Вспомним хотя бы общеизвестный факт, что русский народ считал непозволительным называть черта его же собственным именем — особенно в определенные дни, — чтобы не накликать беду, чтобы нечистый не услышал и не явился на зов.
«Я утверждаю, — писал известный ученый А. Ф. Лосев, — что сила имени в теперешней жизни, несмотря на ее полное удаление от живой религии, нисколько не уменьшилась. Мы перестали силою имени творить чудеса, но мы не перестали силою имени завоевывать умы и сердца, объединять ради определенных сил тех, кто раньше им сопротивлялся: и это — ничуть не меньшая магия, чем та, о которой теперь читают только в учебниках». И далее: «То, что имя есть жизнь, что только в слове мы общаемся с людьми и природой, что только в имени обоснована вся глубочайшая природа социальности всех во всех бесконечных формах ее проявления, это все отвергать — значит, впадать не только в антисоциальное одиночество, но и вообще в античеловеческое, в антиразумное одиночество, в сумасшествие. Человек, для которого нет имени, для которого имя только простой звук, а не только предметы в их смысловой явленности, этот человек глух и нем, и живет он в глухонемой действительности. Если слово не действительно и имя не реально, не есть фактор самой действительности, наконец, не есть сама социальная (в широчайшем смысле этого понятия) действительность, тогда существует только тьма и безумие, и копошатся в этой тьме только такие же темные и безумные, глухонемые чудовища. Однако мир не таков».
Общеизвестно, что имена различных народов являются одной из важных составляющих народного духа и всегда преисполнены глубокого смысла. В древности имя значило столь много и обладало столь великой силой, что назваться именем другого человека значило нанести ему вред. В Древней Руси великие князья, приняв христианское имя после крещения, скрывали его от окружающих, опасаясь ворожбы.[31]
Конечно, кто-то может возразить, что имена русские не имеют ни малейшего отношения к именам древнескандинавским — и будет совершенно не прав, ибо любое имя в любом языке, а уж тем более в столь давние времена, когда люди стремились оградить себя от таинственных и магических сил природы, было олицетворенным и несло в себе определенную информацию, служило оберегом.[32]
В семье древних скандинавов ребенку, прежде всего мальчику-наследнику, старались дать родовое имя чаще всего в честь умершего предка, чтобы новорожденный сразу после появления на свет мог войти в мир рода. Родовое имя связывало ребенка с историей семьи и передавало эту связь в будущее. Поэтому неудивительно, когда в ребенке начинали видеть родича, в честь которого он назван. В «Саге об Эгиле» говорится: «У Скаллагрима и Беры было очень много детей, но все они вначале умирали. Потом у них родился сын, и его облили водой и назвали Торольвом. Он рано стал высок ростом и очень хорош собой. Все как один говорили, что он очень похож на То-рольва сына Квельдульва, по которому он был назван».
В «Саге о Сверрире» Олав Святой называет конунга во сне Магнусом, тем самым как бы принимая в свой род и благословляя, потому что имя Магнус значит «Великий» и «принадлежало» многим знаменитым королям, в том числе сыну и наследнику Олава Святого Магнусу Доброму.
Обливание водой было древним обрядом, во время которого ребенок посвящался богам. С этой минуты на него смотрели, как на вступившего в родство. Убить такое дитя считалось преступлением.
В отсутствие отца, а иногда и при нем, обязанность обливания и назначения имени ребенку принимал на себя другой; для того обыкновенно избирали значительных и богатых людей; так, по крайней мере, было у знатных. Этот обряд полагал начало самым тесным взаимным отношениям между восприемниками и их крестниками и обязывал их к взаимной дружбе и приязни.
Когда у детей прорезывались зубы, отцы обыкновенно делали им подарки — рабов или какие-нибудь драгоценные вещи. Эти подарки назывались зубной скот.
До 15 лет дети жили в полной свободе и проводили время с другими своими сверстниками в занятиях, свойственных их возрасту: дочери учились у матерей ткать, шить и другим женским рукоделиям, а сыновья занимались военными упражнениями. Нигде не упоминается в сагах, чтобы отцы жестоко наказывали сыновей, однако в случае сильного гнева они прогоняли их из своих домов.
Детей часто отдавали на воспитание умным и рассудительным друзьям или родичам. Если кто хотел другому оказать свое уважение и приязнь или еще теснее сойтись с ним, то обыкновенно вызывался взять его сына на воспитание и в знак того, что принимал все отцовские обязанности, сажал ребенка к себе на колени, почему взятые на воспитание дети и назывались в старину сидящими на коленях.
Отдавали детей (прежде всего сыновей) на воспитание в дома мудрых людей вдовы и отцы-викинги, которые сами не могли воспитывать сыновей. Если у мальчиков не было родных отцов, воспитатели должны были награждать их имуществом и устраивать их счастье. Так, Ньяль смог «достать» названому сыну не только выгодную невесту, но и должность судьи в Исландии. Погубить приемыша или причинить ему какой-нибудь вред почиталось низким делом.

Примечания

25
Ожерелье Брисингов — знаменитое золотое ожерелье Фрейи, которое подарили ей подземные карлы Брисинги, предупредив, что оно принесет много несчастий асам. С этим ожерельем связано несколько мифов (см. пересказ в приложениях).
26
Тор ездит в колеснице, запряженной двумя козлами.
27
Муж Сив — Тор.
28
Вар — богиня обетов.
29
Пер. С. Свириденко.
30
Пер. M. И. Стеблин-Каменского.
31
Память народная связала определенные черты характера отдельных людей с именами, отметив наиболее яркие их проявления в метких высказываниях. Реестр таких характеристик сохранился в фольклорных произведениях русского народа:
Постоянная дама Варвара
Великое ябедство Елена
Толста да проста Афросинья
Хороший голос Домна
Взглянет — утешит Арина
Обещает не солгать Софья
С поволокой глаза Василиса
Наглая спесь Маримьяна
Песни спеть Дарья
Худое соврать Агафья
Промолвит — накормит Марина
Черные глаза Ульяна.
32
Такое отношение к именам сохранилось и в христианстве. Священник П. А. Флоренский писал: «Имя — тончайшая плоть, посредством которой объявляется духовная сущность… Поэзия, письменная и изустная, держится на именах… Имена распределяются в народном сознании на группы. Если священник даст крещаемому имя преподобного, это обещает ему счастливую жизнь. А если имя мученика, — и жизнь сойдет за одно сплошное мучение…»
12-01-2014 09:44 PM
Найти все сообщения Цитировать это сообщение
Лада Не на форуме
Выпускница Школы
******

Сообщений: 2,793
Зарегистрирован: Mar 2012
Рейтинг: 1058
Сообщение: #10
RE: Наталия Будур. Повседневная жизнь викингов IX–XI века.
Глава пятая
СКАНДИНАВСКАЯ УСАДЬБА И ЕЕ ПОВСЕДНЕВНАЯ ЖИЗНЬ


Естественная среда, в которой жили скандинавы (прежде всего гористая местность и малые «лоскутки» пригодной для пахоты земли), определила характер их поселений. В Норвегии и Швеции преобладали хутора — отдельные усадьбы, которые часто были расположены на большом расстоянии друг от друга.
Жители их холодными и снежными зимами подчас не могли поддерживать постоянных связей даже с соседними хуторами, не то что с родичами, жившими далеко от них. В равнинных областях Норвегии и Швеции, а также в равнинной Дании уже в раннем Средневековье возникали деревни.
Вплоть до IX века в Скандинавии на хуторах существовала большая патриархальная семья. Большой семьей было легче обрабатывать землю и заниматься скотоводством.
Вместе с родителями жили не только малолетние дети, но и семьи взрослых сыновей. Жили они все в одном доме. Длина таких домов достигала иногда более 30 метров.
Усадьба бонда была неделима. Ее называли одалем, а самого владельца усадьбы одальманом. Слово «одаль» означало не только землю и усадьбу, но и «родину».
Хозяева усадеб особенно заботились о том, чтобы ни единого клочка их земли не перешло во владение в чужие руки. Сохранение земли было залогом силы семейства и, следовательно, мощи государства в целом. Отсюда тщательно прописанные в законах требования о том, что земля не может переходить от одного рода к другому.
Владельцу земли запрещалось продавать усадьбу и прилегающие к ней угодья чужим людям. Сначала хозяин земли должен был предложить купить ее своим родичам как близким, так и самым дальним, а уж затем, если абсолютно все родичи оказывались «некредитоспособными», могли продать ее чужаку. При этом за семьей, исконно владевшей землей, оставалось право выкупа. Поэтому дочь не имела права наследования при наличии в семье сына.
Благодаря таким строгим законам сословие бондов в Скандинавии, пожалуй, одной из немногих частей Европы, смогло остаться независимым даже во времена феодализма. В странах, где не было предписаний подобных тем, какие существовали в северных государствах, прежние земли единичных хозяев выкупались более богатыми согражданами и постепенно превращались в обширные поместья с великолепными дворцами, принадлежавшими одному человеку или семье, а прежние хозяева становились бедными крестьянами, зависимыми от своих господ.
Усадьба для викингов и их современников была микромиром, средоточием всех жизненных интересов. Человек и усадьба связывались неразрывными узами. За пределами усадьбы лежал враждебный мир, населенный злыми существами, от которых могли защитить духи-покровители усадьбы. В честь последних устраивались празднества и приносились жертвы. Поклонялись и животным — коням и быкам. Во время празднеств ели конину и пили конскую кровь. Детородный член жеребца служил амулетом, приносящим плодородие.
Вместе с хозяевами в усадьбе жили рабы и слуги, а в усадьбах богатых людей — и их дружинники.
Некоторые хозяева выделяли своим рабам небольшие участки земли и снабжали их «сельскохозяйственным инвентарем».
В усадьбах норманнов, помимо земледелия, занимались ловлей рыбы, разведением скота, а также охотой.
Саги упоминают о ловле сельди у южных берегов Норвегии. В Северном море ловили китов и моржей.
Но самыми главными занятиями были земледелие и скотоводство, поэтому даже имущество норманнов называлось просто скот. Оттар, живший на самом севере Норвегии, в Халогаланде, рассказывал королю Альфреду, что хотя он и из главных людей в том краю, однако ж, кроме 600 дворовых оленей, имеет не более 20 коров да столько же овец и свиней с лошадьми, на которых пашет. Отзыв Оттара о своем стаде как о незначительном показывает, что вообще у бондов, а особенно у зажиточных людей, были стада гораздо многочисленнее. Летом обыкновенно выводили скот на отдаленные выгоны в горы или на дальние луга — сетеры.
На полях сеяли ячмень, овес и рожь. Пшеница в сагах упоминается редко, да и то как предмет торговли.
Выращивали в усадьбах и лен. В середине зимы (около зимних праздников) конунгам платили подать льном: каждая хозяйка должна была дать королю мочку непряденого льна, то есть столько, сколько сможет захватить большим и средним пальцем.[33]
Благодаря археологическим раскопкам мы знаем, как выглядели усадьбы в средневековой Скандинавии.
В то время королевский двор мало чем отличался от усадеб богатых людей — в основном лишь размерами домов.
Главным отличием усадеб конунгов и ярлов, а также богатых людей было наличие либо дополнительной комнаты для приема гостей, либо специально построенной залы — палаты.
Зала походила устройством на обыкновенный дом, только была красивее и пышнее. Стены убирались цветными щитами, шлемами, кольчугами, что придавало палатам «воинственный вид», либо украшались искусной резьбой, либо завешивались дорогими гобеленами. Лавки покрывались блестящими, нередко дорогими, «заграничными» полавочниками. Не только на креслах, но и на лавках лежали великолепные подушки.
Такие палаты достигали больших размеров. Когда богатые люди приглашали к себе королей во время их путешествий, эти знатные гости не только умещались в комнатах со всей, нередко многочисленной, свитой, но в таких случаях обыкновенно сзывались на пир и все значительные люди в округе.
В залах во время пиров горел продольный огонь, потому что очаговую яму в таких помещениях устраивали во всю их длину. Такие большие очаги были нужны на пирах, потому что через огонь — для очищения — обязательно проносились рога или кубки.
Между столпами, подпиравшими потолок, помещались места для сна, или гостевые кровати. Но на больших дворах строили особенные дома для ночлега гостей. Такова опочивальня, куда был приведен Харальд Гренландец, когда Сигрид Гордая пригласила его на пир. Упоминают саги также об опочивальнях, которые устраивались под кровлей.
Одной из самых известных сохранившихся до наших дней викингских усадеб считается хутор Стенг в Исландии, прозванный также «исландскими Помпеями», поскольку он был похоронен под слоем пепла и лавы в 1104 году во время извержения вулкана Геклы. Люди, к счастью, успели покинуть усадьбу.
В Норвегии, Дании и Швеции жилища строили из дерева, а вот в Исландии и Гренландии, где не было так много лесов, дома складывали из камня и дерна. Строения целиком из камня появились не ранее 1000 года, да и то это были церкви.
Все усадьбы огораживали. В центре располагался главный дом, а вокруг — строения поменьше: дома для рабов, амбары, мастерские, клети для хранения припасов.
Главным строением в усадьбе считался так называемый «длинный дам» (как правило, длиной около 17 и шириной около 6 метров), в котором располагался центральный зал. Это было большое помещение с земляным полом и длинным очагом посередине. Иногда в домах бывали и печи круглой или овальной формы. Дым от очага и печи распространялся по жилью и отравлял воздух, ибо проветривать дома, особенно зимой, было трудно, если вообще возможно.
Дом при строительстве строго ориентировали по сторонам света: обе длинные стены его были обращены к югу и северу.
В дом вели два главных входа в коротких стенах: один — с восточной стороны, другой — с западной. Первый предназначался для хозяйки и назывался женские двери, последний — для хозяина и мужчин, он назывался мужскими дверями и считался главным.
Первоначально бревна, из которых делали стены, зарывали в землю. Срок существования таких домов был не слишком продолжительным — через 20 или 30 лет строения требовали полной реконструкции. Внутри также ставили столбы, на которые опиралась крыша. С течением времени столбы перестали зарывать в землю, стены начали укреплять на фундаменте, а внутренние опоры крыши вынесли наружу, «опоясав» дома ажурной «верандой».
Крыши покрывали тесом, древесной корой и дерном. Наружные стены обмазывали дегтем для лучшего предохранения от влияний воздуха. Иногда обносили дома оградой.
К жилой постройке обычно пристраивалась конюшня, однако к концу эпохи викингов главный дом стал представлять собой обособленное строение.
Дома, особенно в богатых усадьбах, часто украшали богатой резьбой и красили в яркие цвета. Входные двери также украшались резьбой или оковывались железными полосами. И в домах, и в подсобных строениях на дверях всегда ставили замки из дерева или железа. Скандинавскими законами особо предусматривалось тяжелое наказание за взлом чужой собственности. Человек же, хранящий ключи, а чаще всего это была хозяйка усадьбы, пользовался особым уважением домочадцев.
Внутри в домах было темно, поскольку архитектура предусматривала только небольшие слуховые окна в верхней части стен, которые часто закрывали — тепло тщательно сохраняли в доме. Свет давали масляные лампы.
По длинным стенам дома из угла в угол шел ряд лавок, называвшихся длинными. Лавка у южной стены считалась главной и называлась почетной; в средине ее находились высокие кресла хозяина. Лавка с другой стороны, шедшая по северной стене, называлась низшей, или северной. В середине ее также было высокое кресло, которое называлось противоположное место-. оно располагалось напротив хозяйского, было почетнейшим и предназначалось для самого знатного или уважаемого гостя. И хозяйское, и почетное сиденья были несколько выше лавок и с обеих сторон отделялись от них спинками и двумя большими столбами — кресловыми столбами, — считавшимися святыней дома. Норманны верили, что в этих столбах обитают духи, которые охраняют покой в доме. При переселении в Исландию и другие места язычники брали с собой эти священные столбы и при приближении к острову бросали их в море. Куда приплывали эти столбы — там и высаживались на берег переселенцы.
Лавки ладили широкими, так что можно было положить на сиденье за собой меч и щит. Люди сидели на таких своеобразных нарах-лавках на корточках или поджав ноги.
Перед лавками стояли столы. Но за лавками помещались еще и кровати со ступеньками. В богатых домах эти кровати устраивались в глубине комнаты и могли затворяться дверями, словно шкафы. Это были своего рода альковы. В них спали гости.
Во многих домах вместо западных дверей устраивали особенную лавку, за которой располагалась супружеская постель хозяина и хозяйки. Она называлась закрытой кроватью, потому что располагалась в алькове и закрывалась. Лавка перед закрытой кроватью называлась поперечной. На ней также находилось почетное место. По обе стороны от лавки ставили небольшие чуланы для хранения еды.
По всему периметру дома шли полки, на которых расставлялась посуда. В обычные дни на стенах висели лишь щиты и оружие, а на пирах стены украшали коврами и шкурами. В некоторых областях Швеции до позднейшего времени у крестьян сохранился старинный обычай завешивать, а не оклеивать, стены комнат обоями в большие праздники, особенно в Рождество. Шведский историк Вестердаль в своем описании обычаев шведских крестьян сообщает следующее: «В сумерки Рождественского сочельника хозяйка с дочерью или работницей обвешивают переднюю стену перед столом, а также и другую, длинной разрисованной тканью, изображающей Рождество Спасителя, трех волхвов, брак в Кане Галилейской или что-нибудь в этом роде».
Саги и песни рассказывают о пуховых постелях и кроватях, которые завешивались тонкими занавесами, покрывались дорогим бельем и светло-синими, искусно вытканными одеялами.
Из мебели в домах, как мы уже говорили, находились два высоких сиденья — хозяина и гостя — и отдельно стоящие вдоль стен сундуки и лари с имуществом. Сундуки запирались на висячие замки.
В крыше имелось отверстие для выхода дыма, а под стрехой часто прорубались небольшие бойницы для света. Отверстия в стенах и потолке могли закрываться затворками из прозрачной кожи.
Кроме голой земли другого пола не знали, и этот пол устилался соломой.
Помимо главного дома в усадьбе имелись и хозяйственные строения, где хранились съестные припасы и нужные в хозяйстве вещи и инвентарь. В Норвегии такие постройки называются в наши дни stabur — избушки на столбах. Они предназначены для хранения припасов. В некоторых местах Швеции и Норвегии их называют столбовыми избами.
Можно было увидеть в норманнской усадьбе и двухэтажные хозяйственные постройки: нижний этаж служил кладовой для разной провизии, в верхнем же, куда поднимались по лестнице, стены были увешаны платьем, вдоль стен также стояли сундуки с платьем, гобеленами, одеялами и другими вещами. Эта верхняя комната считалась второй по значимости в усадьбе после залы длинного дома. В ней спали молодые в первую брачную ночь, там же ночевали иноземцы, там хранились лучшие вещи.
Короли, ярлы и лагманы имели еще особое строение для бесед, где совещались со своими людьми и гостями, желавшими поговорить с ними о каких-нибудь важных делах.
Такие залы, как, впрочем, и залы в больших усадьбах, а также столбы высоких сидений, как говорят саги, часто были украшены резьбой необыкновенного мастерства и красоты. Олав сын Хаскульда, за страсть к щегольству прозванный Павлином, построил у себя в усадьбе в Исландии в X веке такие огромные палаты для гостей, каких не видали прежде: все стены и потолок были украшены резьбой, изображавшей сцены из северной мифологии. «Резьба эта, — говорит «Сага о людях из Лаксдаля», — была так искусна, что, по общему мнению, нельзя бы было так хорошо убрать комнату гобеленами».
Один исландский скальд, Ульв Уггасон, воспел эту резьбу. Его песнь называлась «Husdrdpa» — «Песнь о палатах», или «Домовая драпа». До нас дошло несколько отрывков из нее, из которых видно, что одна часть резьбы была посвящена похоронам Бальдра и шествию богов к его костру; другая — борьбе Тора со змеем Ёрмунгандом и исполином Имиром; третья — бою Хеймдалля и Локи за ожерелье Брисингов.
По свидетельству Арнгрима Йонссона, исландского ученого XVI века, в его время можно было еще видеть резьбу по дереву Торда Греде, великого художника X столетия: она украшала балки и стены его дома. Легенды о мастерских произведениях этого человека еще в XVIII столетии ходили по Исландии: на балках различных старинных спален находили ровные и широкие следы его резца. Рассказывали, в одном из домов он вырезал на балке самого себя верхом на лошади.
Другой исландец, Торкель Хаук, велел у себя над постелью и креслами вырезать свои подвиги в чужих краях, битвы с драконами и викингами.
Есть много других указаний в сагах, что в древности было принято украшать резьбой стены домов, ножки скамеек и столбики кроватей: на них вырезались боги, герои и мифологические сюжеты.
Из саг также можно понять, что в усадьбах богатых людей строили отдельно стоящие кухни. Впрочем, слово «кухня» употреблялось вообще для обозначения строений с очагом или для таких, которые были одновременно и кухней, и столовой.
Кроме этих и других строений: кухни, пивоварни, пекарни, дворовой для рабов и разных служб, конюшен для лошадей, скотного двора, хлебных амбаров, саги часто упоминают о земляном доме, тайном подземном жилье, связанном подземными ходами, с одной стороны, с главным домом, с другой — с ближним лесом или берегом реки. В этом подземном жилье прятали драгоценности, спасались и сами в случае нужды или укрывали своих друзей. Ученые предполагают, что именно в таком подземном убежище спряталась королева Астрид, мать Олава Тюггвасона, когда, скрываясь от королевы Бруннхильд, пришла к отцу своему Эйрику в Опрастадир.
Для женщин в усадьбе строили особый дом, где хозяйка с дочерьми и прислугой занимались работой. Однако очень часто ткацкий стан стоял в главном доме.
Женщины ткали сукно и гобелены, а также занимались вышивкой.
Знатные северянки были очень искусны в деле вышивания. Даже в мифах и преданиях часто описывается, как их героини сидят и вышивают по сукну золотом славные деяния своих мужей и братьев.
Брюнхильд вышивала по сукну золотом славные дела Сигурда: убийство Фафнира, похищение клада и смерть Регина. С ней соперничала в рукоделии дочь короля Гьюки, прекрасная Гудрун. Вместе с Торой дочерью Хакона она ткала ковры, на которых были изображены подвиги и игры героев, вышивала по ткани корабли Сигмунда в минуту их отплытия от берега, Сигара и Сиггейра в южном краю. Она сама говорит о том в песне Эдды:
Пять дней я спускалась по горным склонам, пока не увидела Хальва палаты.
Прожила я у Торы семь полугодий, у дочери Хакона в датской земле.
Шитьем золотым меня забавляла, вышивая палаты и витязей датских.
Вышили с ней мы конунгов подвиги, были на тканях воины князя,
щиты червленые, гуннов воители с мечами и в шлемах княжья дружина;
по морю струги Сигмунда плыли — драконьи морды и штевни резные;
вышили мы, как бились на юге Сигар и Сиггейр на острове Фьоне.[34]
В древних сагах также иногда упоминаются гобелены, привозимые викингами и купцами из чужих краев. Таким образом, понятно, что среди ковров, украшавших стены храмов и жилищ норманнов, были и «иностранные».
Но в Скандинавии хватало и своих рукодельниц. Три дочери Рагнара Лодброга вышили славное знамя, потерянное норманнами в великом походе в Англию во второй половине IX века.
Такое же знамя очень искусной работы получил от матери Сигурд, ярл Оркнейских островов; на нем был вышит ворон, распускавший крылья для полета, когда знамя надувалось ветром. По словам матери Сигурда, она употребила все свое искусство на эту работу. Как свидетельствует сага, когда предстоящая битва должна была закончиться победой, стяг развевался, хотя бы и не было ветра, а вот когда дружине грозило поражение, то, несмотря на сильный ветер, полотнище даже не шевелилось.
Итак, гобелены украшали комнаты во время торжественных собраний. На таких пирах столы покрывались сукном, на которое ставились тарелки и блюда. У простых людей кушанья клались перед гостями прямо на стол.
Свежая и сушеная рыба, жареное, вареное и вяленое мясо занимали главное место в обеде скандинавов. Конина и ветчина принадлежали к числу лакомств.
Молоко, свежее и кислое, служило обыкновенным питьем, но особенно любимым напитком было пиво. Из молока умели приготовлять сыр и масло.
Пшеницу возили в житницы и там обмолачивали, потом мололи муку (исключительное занятие служанок) и сушили проращенное зерно для солода. Из муки варили кашу и пекли хлебы, из солода приготовляли пиво и, с прибавкой сотов, делали мед, пенный напиток, пользовавшийся особенным уважением на пирах. Упоминается в сагах род меда, приправленного разными травами: он так и назывался травный мед, был очень хмелен и крепок В числе товаров, привозимых на Север, хотя и встречается иногда вино и из жизнеописания святого Ансгария видно, что оно имелось в Бирке, однако ж его употребление было ограниченным.
Овощи в те времена еще не выращивали, и лишь в конце эпохи викингов стали употреблять в еду капусту. В шведских законах даже была особая статья, устанавливавшая штраф вору капусты с огорода или из дома.
Обедали и ужинали скандинавы в полдень и вечером. Опаздывать или вообще не приходить к общей трапезе считалось большим проступком. В одной из саг убийце родственника хозяина дома говорят: «Сейчас же уходи из нашего дома. На тебе две вины: одна — убийство, а другая — опоздание к обеду; ты никогда не приходил к столу вместе с другими».
За обедом пили мало, за ужином — неумеренно.
Готовили еду на открытом огне над очагом либо в закрытых печах. Из саг известно, что в земле выкапывали яму и выкладывали ее стены досками или камнями и закладывали туда мясо или рыбу. Затем раскаляли на огне большие камни и бросали их на мясо, а саму яму при этом накрывали досками и присыпали землей, чтобы дольше сохранялось тепло.
Женщины и мужчины ели за разными столами, за исключением свадеб.
Руки скандинавы мыли до и после еды — ведь ели они пальцами. Вилки в те времена были еще неизвестны, лишь жареное мясо накалывалось неким приспособлением, наподобие современного шампура, а суп ели ложками из дерева или кости.
В английских хрониках встречаются сообщения о том, что викинги были необыкновенно чистоплотными людьми и любили часто мыться. И это действительно так. В скандинавской усадьбе обязательно была баня, в которой по субботам мылись. В скандинавских языках само слово «суббота» означает «банный день».
Английский хронист пишет о том, что викинги пользовались успехом у дам, так как мылись по субботам, содержали в чистоте и порядке волосы и были нарядно одеты. Особенное внимание дам к скандинавам неизменно вызывало зависть и раздражение у англов, что, впрочем, неудивительно.
Тем не менее встречаются и исторические свидетельства противоположного свойства — так, араб Ибн Фадлан описал, как при встрече с викингами видел, что моются (умываются) они целой дружиной в одной лохани, которую подносит девушка-рабыня. История Средних веков полна противоречий, и ученым остается лишь внимательно относиться к разным свидетельствам и документам и тщательно собирать их.
Отхожие места строились во дворе позади главного дома по нескольку «сидений» в ряд. Сиденье, вырезанное из куска дерева, клали на землю или ведро. На хуторах, расположенных у моря, отхожие места ставили поближе к воде.
Строились в усадьбах и землянки — углубленные в грунт куполообразные сооружения, сложенные из земли и дерна. Надо особо оговорить, что землянки считаются обычным типом строений для большинства районов Скандинавии и существовали от 400 года и до самого конца эпохи викингов.
Землянки отличались большими размерами, и крыши их обычно подпирались двумя столбами. Такие земляные дома легко было строить, зимой они сохраняли тепло, а летом — прохладу.
На местах больших тингов, кроме землянок, строились так называемые шатры — небольшие домики для ночлега на все время праздников, тингов и ярмарок. Так, по крайней мере, было в Исландии, а вероятно и в Швеции, особенно во время Упсальского тинга. Об исландских шатрах известно, что некоторые из них, прежде всего принадлежавшие знатным и богатым людям, были велики и просторны. Поэтому тинг походил на небольшой городок.
В усадьбах много трудились. В сагах часто рассказывается, что все работы по хозяйству распределялись между живущими на хуторе людьми: домочадцами, рабами и вольноотпущенниками. Одни работали в поле или в лесу, другие ловили рыбу, третьи занимались другими работами. Дети вождей и других значительных людей, когда находились дома, также принимали участие в домашних работах. Сыновья Ингемунда Тор-стейнсона разделяли между собой работы так, что четверо из них ловили рыбу, а пятый занимался другим делом, потому что «в то время было в обыкновении, — прибавляет сага, — чтобы дети знатных отцов всегда были заняты чем-нибудь», гудмунд Сильный в Исландии находил приятным для себя принимать сыновей знатных лиц и держать их некоторое время на своем дворе; с ними обходились хорошо, за столом сажали их возле хозяина; но они должны были выполнять все работы, встречавшиеся во дворе.
К числу таких занятий принадлежало кузнечное и плотницкое дело, также столярное и другие, необходимые для ведения хозяйства. Древние скандинавы были не только земледельцами и воинами, но они знали всякое мастерство и разные работы. Храфн Свенбьернсон, который в Исландии считался вторым Велундом, также слыл прекрасным скальдом и хорошим лекарем, отлично знал законы и умел произносить речи. Конунг Олав Толстый (Святой) также был очень искусен в кузнечном деле, а помимо него, и в плотницком. Сверх того, он хорошо мог оценить как свою работу, так и чужую, и тотчас замечал недостатки, что очень ценили его друзья.
Тут надо особо оговорить, что искусство кузнеца в древней Скандинавии считалось магическим. Власть над огнем и магия металла обеспечивали кузнецам репутацию могущественных колдунов. Присутствие кузнецов в инициационных обществах (мужских союзах) было зафиксировано еще у древних германцев.
Попробуем проанализировать с точки зрения колдовского искусства кузнеца отрывок из «Саги об Эгиле»:
«Скаллагрим был искусный кузнец. У него было много болотной руды. Он велел построить кузницу у моря, далеко от Борга, на мысе, который называется Рауварнес. Скаллагриму показалось удобным, что там поблизости был лес. Но он не нашел там такого камня, который ему показался бы достаточно твердым и ровным, чтобы ковать на нем железо. Там на берегу нет камней, а повсюду мелкий песок. И вот однажды вечером, когда другие люди легли спать, Скаллагрим вышел на берег, столкнул в море лодку с восемью скамьями для гребцов, которая у него была, и поплыл на ней к островам посредине фьорда — Мидфьордарейар. Там он опустил за борт якорный камень, а потом бросился в воду, нырнул, поднял со дна большой камень и положил его в лодку. После этого он сам взобрался в нее и вернулся на берег. Там он перенес камень к кузнице, положил перед дверями и позже ковал на нем железо. Этот камень лежит там до сих пор, и около него много шлака. Видно, что по камню много били и что он обточен прибоем и не похож на другие камни, которые можно найти в том месте. Теперь его не поднять и вчетвером.
Скаллагрим занялся кузнечным делом очень усердно, а работники его жаловались и считали, что им приходится слишком рано вставать.
Тогда Скаллагрим сказал такую вису:
Кузнецу подняться
Надо утром рано.
К пламени мехами
Ветер будет позван.
Звонко по железу
Молот мой грохочет,
А мехи, как волки,
Воя, кличут бурю».[35]
Для нас прежде всего интересно, что выбор камня происходит вечером, когда у прекрасного скальда, знатока рунической магии Скаллагрима, которого считали берсерком и оборотнем, прибывает сила. Кроме того, он как будто ведом некой силой, которая указывает ему, где именно надо остановиться посреди фьорда и где именно лежит под водой камень.
Кузня Скаллагрима, как и многие другие кузни, стояла на отшибе — в месте, удобном для совершения магических обрядов.
Исследователи отмечают, что между кузнецами и шаманами возникал симбиоз, как это, вероятно, и было в случае со Скаллагримом. Отдельные черты «магии металлов» в сочетании с тайнами шаманов сохранились и в известном древнегерманском мифе о кузнеце Велунде. М. Элиаде указывал, что «тайны металлов» напоминают нам те профессиональные секреты, которые передаются в ходе посвящения в шаманы. В обоих случаях мы имеем дело с практикой эзотерического характера.
Но вернемся в усадьбу викинга.
В те времена, как мы уже говорили, нередко от одного хутора до другого надо было ехать не только несколько часов, но и дней. Однако люди всегда в оговоренное время собирались на тинги, ярмарки и жертвоприношения.
Кроме того, в домах всегда с удовольствием принимали гостей. Прием усталых странников и хорошее к ним отношение были обязательны. Вот что говорится об этом в «Речах Высокого»:
Дающим привет!
Гость появился!
Где место найдет он?
Торопится тот,
кто хотел бы скорей
у огня отогреться.
Дорог огонь тому,
кто с дороги,
чьи застыли колени;
в еде и одежде
нуждается странник
в горных краях.
Гостю вода
нужна и ручник,
приглашенье учтивое,
надо приветливо
речь повести
и выслушать гостя.[36]
Примеры противоположных поступков были настолько исключительны, что таких хозяев причисляли к троллям. Вот как пел Свипдагр в «Песни о Фьельсвинне», возвращаясь из дальнего пути, в досаде на то, что Фьельсвинн не хотел впускать его в жилище Мэнглод:
Что это за тролль?
Стоя перед домом,
Он не предлагает
Страннику приюта!
Жизнь твоя бесславна,
Урод ты бесчестный!

Примечания

33
Пригодной для земледелия и свободной земли с течением времени становилось все меньше, и по этой причине, особенно в недороды, случались годы голодные. Тогда особенно резко возрастала цена на хлеб. В «Круге Земном» рассказывается, что в первые годы правления Инглингов случились три неурожайных года подряд. И тогда в Упсале были приготовлены великие жертвоприношения. В первую осень принесли в жертву вола, но и другой год был не лучше. Второй осенью в жертву принесли уже людей, но на следующее лето неурожай был еще больше. На третью осень множество шведов сошлось на празднике в Упсалу. Вожди держали совет и решили, что король их, Домальди, стал причиной невзгод, а потому постановили принести его в жертву. Они напали на него, убили и окропили троны богов его кровью.
34
Пер. А. Корсуна.
35
Пер. С. С. Масловой-Лошанской.
36
Пер. А. Корсуна.
13-01-2014 01:24 PM
Найти все сообщения Цитировать это сообщение
Создать ответ 




Пользователи просматривают эту тему: 1 Гость(ей)